Я не привыкла говорить, обращаясь к другим, потому-то ничто и не может меня остановить, впрочем, что я могу рассказать, не шокировав вас, что родилась в сельской местности, в крохотном городке на границе со штатом Мэн, что получила религиозное воспитание и все мои учителя были монахини, женщины черствые, упивающиеся той жертвой, в которую обратили свою жизнь, женщины, которых я должна была называть матерями и которые носили ненастоящее, самолично выбранное имя, сестра Жанна вместо Жюли и сестра Анна вместо Андре, сестры-матери, благодаря которым я и поняла, что родители неспособны назвать своих детей, дать им верное определение пред Богом, и что бы вы еще хотели узнать, что я была, в общем-то, вполне нормальной, довольно способной к учебе, что там, где я выросла, в краю ревностного католичества, шизофреников отправляют на лечение к попам, чтобы те изгнали из них бесов, что жизнь там довольно хороша, когда удовлетворяешься малым, когда веруешь, и что еще, что я двенадцать лет играла на фортепиано и, как все, хотела уехать из деревни, чтобы жить в городе, что после этого я не сыграла ни одной ноты и оказалась официанткой в баре, что стала шлюхой, желая отречься от всего, чем была раньше, чтобы доказать другим, что можно одновременно продолжать учебу, хотеть стать писателем, надеяться на будущее и растрачивать себя тут и там, приносить в жертву, как это делали сестры моей начальной школы ради служения своей конгрегации?

Мне снится иногда по ночам моя начальная школа, я всякий раз возвращаюсь туда на экзамен по музыке, и всякий раз происходит одно и то же, я не нахожу пианино, а в моих нотах не хватает страницы, я туда возвращаюсь, вполне сознавая, что не сыграла ни одной ноты за многие годы, и что нелепо оказаться там в моем нынешнем возрасте как ни в чем не бывало, и что-то мне подсказывает, что было бы лучше повернуться и уйти, чтобы избежать унижения, что я не смогу сыграть перед матерью-директрисой, что по всей видимости ей плевать, играю я или нет, потому что она давно знает, что я никогда не стану пианисткой, всегда буду лишь бренчать по клавишам, и в этой маленькой школе из красного кирпича, где стоило кому-то откашляться, как было слышно в каждом углу, где приходилось строиться рядами, чтобы перейти из класса в класс, самые маленькие впереди, самые большие сзади, мне надо было быть самой маленькой, не знаю почему, но таково было правило, чтобы стоять впереди, чтобы не оказаться зажатой в середке между самыми маленькими и самыми большими, надо было быть самой маленькой, и когда после каникул сестре приходилось расставлять нас в том порядке, в каком нам предстояло ходить в течение года, я для большей надежности подгибала колени под платьем, потому что если я и была маленькая, то наверняка не самая маленькая, так что надо было чуточку схитрить, поубавив себе росту, чтобы оставить за собой это желанное место, и к тому же я не любила взрослых, одного их слова было достаточно, чтобы я разревелась, вот почему я хотела иметь дело только с их животами, потому что животы не говорят, ничего не требуют, особенно животы сестер, круглые мячики, по которым так и хотелось наподдать кулаком. Но сегодня я уже избавилась от этой потребности быть маленькой, я даже многие годы носила туфли на платформе, чтобы добавить себе росту, но не слишком, ровно настолько, чтобы смотреть своим клиентам в глаза.

Если подумать, у меня было слишком много матерей, слишком много этих образцовых богомолок, сведенных к заемному имени, а быть может, они, в общем-то, и не верили в своего жадного до имен Бога, по крайней мере не до конца, быть может, они просто искали предлога, чтобы отделаться от своих семей, чтобы очиститься от того акта, который произвел их на свет, будто Бог не знал, откуда они взялись, от отца с матерью, будто не мог видеть, что они пытались скрыть под своими Жанна или Анна неудачно выбранные родителями имена, этих матерей у меня было слишком много, и не хватало своей собственной, моей матери, которая никак меня не называла, потому что слишком много спала, моей матери, которая оставила заботы обо мне моему отцу.

Я вспоминаю очертания ее тела под одеялом и ее головы, наполовину торчащей на подушке, будто свернувшаяся в клубок кошка, какой-то обломок матери, который все больше и больше уплощался, только волосы выдавали ее присутствие, отделяли от укрывавшего ее одеяла и эта пора волос длилась годами, года три или четыре, быть может, по крайней мере, мне так кажется, это было для меня порой Спящей красавицы, моя мать отдавалась тогда некоей тайной старости, в то время как я была уже не совсем ребенком, но еще и не подростком, я тогда словно зависла в том промежуточном возрасте, когда волосы начинают менять цвет, когда среди золотистого пушка на лобке вдруг вырастают два-три черных волоска, и я знала, что она не совсем спала, а только наполовину, это было заметно по напряженности ее тела под простынями, слишком голубыми, слишком квадратными, в чересчур светлой спальне, где кровать окружали четыре широких окна, через которые свет лился прямо ей на голову, ну скажите мне, как можно спать, когда свет бьет прямо в глаза, и к чему столько солнца в комнате, когда спишь? Видно же было, что она не спит, по тому, как она резко дергалась или неожиданно стонала по неведомой причине, спрятанной вместе с ней под простынями.

А еще был мой отец, который не спал и верил в Бога, впрочем, только это его и занимало, верить в Бога, молиться Богу, говорить о Боге, предвидеть для всех наихудшее и готовиться к Страшному суду, обличать людей в час новостей, во время ужина, в то время как третий мир мрет от голода, говорил он всякий раз, какой стыд жить так легко, в таком довольстве, в общем, был мой отец, которого я любила и который меня любил в ответ, любил за двоих, за троих, он меня так любил, что себялюбие тут было бы излишеством, неблагодарностью пред этим потоком, изливавшимся на меня снаружи, к счастью, у него был Бог и третий мир, чтобы я могла защититься от него, чтобы направить его силы в другое место, в далекое пространство рая, и однажды в воскресенье, когда мы были в церкви, оба сидя на деревянной скамье, пока моя мать лежала в постели, он и я на скамье в первом ряду, глядя, как дневной свет проникает сквозь витражи и косо падает на алтарь, всегда такими прямыми лучами, я зажала облатку в руке, вместо того чтобы проглотить, потом она оказалась в моем кармане, а затем в моей комнате, между страниц книги, которую я прятала под матрацем и каждый вечер открывала, чтобы удостовериться, что она все еще там, хрупкий белый кружочек, в котором, как я подозревала, ничегошеньки не было, с чего бы Бог стал так унижаться, так сплющиваться, забираясь вовнутрь, и в следующее воскресенье, прежде чем пойти к мессе, я показала ее отцу, чтобы поделиться секретом, глянь, папа, что я сделала, глянь-ка, чего не сделала, и я вам клянусь, он меня чуть не прибил, дескать, это кощунство, и в тот день я поняла, что могу быть на стороне тех людей, которых надо обличать, поняла, что там мне и надо оставаться.

А еще у меня была сестра, старшая сестра, которую я никогда не видела, потому что она умерла за год до моего рождения, ее звали Синтия, и она так и не стала настоящей личностью, потому что умерла слишком маленькой, по крайней мере так отец всегда говорил, дескать, в восемь месяцев еще нельзя быть настоящей личностью, нужно время, чтобы развились особенности, своя собственная манера улыбаться и говорить «мама», нужно по меньшей мере четыре-пять лет, чтобы сказалось влияние родителей, чтобы в свою очередь кричать на школьном дворе, кричать как они, оставляя последнее слово за собой, моя сестра всегда была мертвой, но она все еще витает над семейным столом, она выросла там без единого слова и прижилась в молчании наших трапез, она третий мир моего отца моя старшая сестра которая обеспечила преемственность всему тому, чем я сама не стала, смерть все ей позволила, сделав возможным любое будущее, да она могла бы стать этим или тем, врачом или певицей, самой красивой женщиной поселка, могла бы стать всем, чем угодно, потому что умерла такой маленькой, незатронутой ничем, что определило бы ее в том или ином смысле, умерла без склонностей и мнений, а если бы выжила, то я бы не родилась, вот что мне надо было вывести отсюда, это ее смерть дала мне жизнь, но если бы каким-то чудом мы выжили обе при планах моих родителей иметь только одного ребенка, я бы наверняка походила на нее, я была бы как она, потому что она была бы старшей, потому что одного года достаточно, чтобы установить порядок старшинства. Я никогда не говорю о Синтии, потому что о ней нечего сказать, но став шлюхой, взяла себе ее имя, и не зря, всякий раз, когда клиент обращается ко мне, он поминает ее среди мертвых.