Джерелдин поразило, как быстро он догадался.
— Да, лорд Вудвилл, майорат.
Лица собеседников помрачнели. Все прекрасно понимали, что это значит.
— У папы был... собственно, и есть... брат. Так что наследовал именно он, а не мы с мамой. Дядя Лайонел. Он жил с женой в Канаде, я его и не видела никогда... И вот они приехали из Канады... из какой-то далёкой Канады!.. и стали хозяевами в нашем поместье.
— Но они же не выгнали вас с матерью?
— Нет, это не было как в романе Джейн Остен «Разум и чувствительность», — усмехнулась Джерелдин. — Не выгнали. Поместье большое, нам оставили наши спальни... но ведь всё вокруг уже было не наше, фактически даже эти спальни! Мы стали приживалками в собственном доме! Учитывая, что перед войной папа неудачно вложил почти все свои деньги и потерял их... Но дело не только в этом. Больше всего мама страдала из-за смерти папы. Она довольно равнодушно отнеслась к потере дома, статуса, денег... к потере всего... но смерть мужа не пережила.
— Боже, неужели она тоже умерла? — прошептала мисс Вордси.
— Да, через три месяца. Просто однажды не проснулась. И я осталась одна.
— Бедное дитя!
— Так я тогда о себе и думала. Боюсь, я ужасно злилась на маму — как она могла бросить меня в сложной ситуации! Конечно, потом я поняла, что она не виновата, что она очень страдала... но сначала эгоистично возмущалась. Молча, разумеется.
— Дети всегда эгоистичны, это естественно, не правда ли? — успокаивающим тоном сказала леди Вудвилл. — И что же дальше — вы остались в поместье с дядей и тëтей?
— Мне некуда было деться. Так что — да, я осталась с дядей Лайонелом и тëтей Онорией... к сожалению.
— Они что — били вас? — с ужасом предположила миссис Грэм.
— Нет-нет, не до такой степени всё было плохо. И я не была несчастной Джейн Эйр. Хотя... в каком-то смысле... Понимаете, они не просто меня не любили — я им мешала. Была им не нужна. Я это чувствовала постоянно. Да и за что они могли бы меня любить? Вечно хмурая, заплаканная девочка... неудобный довесок к прекрасному поместью.
— Но они хорошо вас содержали?
— Если посмотреть со стороны — да. У меня имелась одежда. Не те чудесные платья, которые раньше покупала мне мама и в которых я ощущала себя принцессой... просто новая добротная одежда немарких цветов. Меня не морили голодом. Конечно, не готовили специально для меня мои любимые блюда, как раньше, и я стеснялась попросить что-нибудь вкусное между приëмами пищи... но я была сыта. У меня имелись книги — у нас в поместье очень хорошая библиотека... то есть теперь уже у них в поместье... Это была папина библиотека! Ну, неважно, я могла брать с полок любые книги, так что я часами сидела в библиотеке и читала, читала...
— Что же вы читали? — спросила мисс Вордси.
Видимо, привычка узнавать подробности не давала ей покоя.
— Это интересный вопрос, — усмехнулась Джерелдин. — Никто не следил за этим, и я читала всё подряд. В том числе то, что совершенно не предназначено для детей.
— Но хорошая литература никому не может повредить — ни в каком возрасте, — пробормотала мисс Вордси.
— С одной стороны, вы правы, а с другой… Многое я просто не поняла, будучи слишком маленькой. Например, Шекспир. Что ребёнок может понять в Шекспире? Поверите ли, я только в поздней юности осознала, что солилоквий Гамлета вовсе не о том, что герой хочет спать. А тогда, в детстве, я решила именно так — Гамлет думает, не опасно ли ему лечь спать, вдруг его убьют. Что творилось у меня в голове!
Все поневоле улыбнулись.
— Но были и любимые книги. Мне было года четыре, когда мама впервые прочитала мне «Элис в Чудесной стране» и «Сквозь зеркало», и с тех пор я перечитывала их сто раз. Ещё в детстве начала рисовать к ним иллюстрации… и сейчас рисую. Вообще я в то одинокое время много рисовала. Тогда я ещё могла использовать краски. Позже, в подростковом возрасте, у меня начались мигрени, и запах краски иногда становился причиной приступа. Сейчас я рисую только карандашами.
Джерелдин помолчала. Ей ясно вспомнились эти бесконечные дни, пыльная библиотека, чувство полного одиночества, капающие на страницы книг слëзы... В библиотеке стояло большое кожаное кресло, очень удобное, но Джерелдин не сидела в нëм, она пряталась в укромном уголке за креслом, где никто не мог найти её. Сидела там на полу и плакала — из-за того, что мама больше любила мужа, чем ребёнка, из-за воспоминаний о прежней райской жизни, из-за нежелания признать, что та жизнь никогда не вернëтся...
— Многие сказали бы — неблагодарная девчонка, ей всё не так, — продолжила она. — Но, понимаете, никому не было до меня дела. Я просто жила с ними рядом, ела, спала... но никто ни разу не поинтересовался, что я читаю, о чëм думаю, что люблю, а что не люблю. Я была предоставлена самой себе. Тихо, как мышь, читала в библиотеке... или гуляла по парку, воображая, что всё как раньше и папа и мама живы... Мне было девять лет! И никто, никто меня не любил!
— Почему вас не забрали бабушка с дедушкой?
— И папины, и мамины родители умерли рано. У меня не было бабушек и дедушек.
Вот почему ей понравились эти милые старые леди, сидящие за чайным столом и взирающие на неë с теплотой и сочувствием.
— А Второй Мальчик? Хоть он-то у вас остался?
— Они его продали, — мрачно ответила Джерелдин.
Милый маленький пони: кроткие глаза, густая грива… С тех пор, как Джерелдин с ним рассталась, она ничего не знала о его судьбе.
— Да как же так! — возмутился лорд Вудвилл. — Мисс Хорнби, у меня здесь отличные лошади, приглашаю вас пользоваться конюшней как своей!
— Благодарю, лорд Вудвилл, но я сейчас не хотела бы… понимаете…
— Что вы, не стесняйтесь!
— Хьюго, не настаивай, ты же видишь, девочке не до того, — вмешалась леди Вудвилл. — Но продолжайте, Джерелдин!
— Ну… Всё, о чём я говорила, — это было не так и страшно... пока тëтя Онория не оказалась в положении.
— Что изменилось?
— Они стали обращать на меня внимание! Но не в том смысле, в каком мне хотелось бы. Теперь, когда они ждали ребëнка... и, конечно, мечтали, что это будет мальчик, наследник... так вот, теперь чужой ребëнок был им совсем не нужен.
— Но ведь для дяди Лайонела вы родная племянница! Плоть и кровь его брата!
— Дядя с папой не были близки, и меня он не знал, пока не приехал из Канады. Я была лишней... вечной помехой... Однажды я услышала, как они с тëтей Онорией обсуждают ситуацию, говорят, что надо отправить меня в школу-интернат. Я пришла в ужас! Умоляла их не делать этого, рыдала, обещала, что буду помогать с братиком... А я и вправду очень ждала этого малыша. Думала, он станет моим утешением, мы с ним подружимся... Глупо, конечно. Никто не дал бы нам подружиться. И будущее это подтвердило.
— Что произошло?
— Когда мальчик родился... это действительно мальчик, им повезло... тëтя Онория первый месяц занималась им сама. Няньку, разумеется, взяли, но она вечно оказывалась на подхвате, тëтя всё хотела делать одна. Потом, месяца через два, она немножко успокоилась. Я не часто видела Уолли, но мне так хотелось понянчить его! Однажды я бродила в парке и увидела, что няня возит Уолли в коляске по дорожке. Я подошла, наклонилась над коляской — полюбоваться малышом... у него было такое милое личико, мне показалось, он улыбнулся в ответ на мою улыбку! В этот момент появилась тëтя Онория, и началось какое-то безумие. Она кричала, чтобы я не подходила к ним… к её ребëнку, что я желаю ему зла... А я ведь даже не дотронулась до него, и няня это видела, она пыталась утихомирить тëтю, но всё было бесполезно. В этот день меня впервые наказали — не сильно, просто лишили сладкого, но я поняла, что теперь меня точно отправят в школу.
— Вы боялись школы?
— Я не хотела уезжать. Ну, да... вообще-то боялась, — её голос дрогнул. — Представьте тихую домашнюю девочку, которая всё время мечтает, живëт в своëм книжном мире... каково ей будет оказаться в интернате, в чужих стенах, среди других девочек — наверняка более бойких, а то и нахальных?
