Он дошёл до последнего письма, в котором Ростиньяни описывал свои планы относительно мексиканской церкви, и остановился, перечитывая отдельные строки. Мысли его текли ровно, словно он перебирал чётки, и в голове постепенно вырисовывался ответ, который он должен написать ему.
Он взял перо, окунул в чернильницу и начал писать. Медленно, но уверенно он излагал свои мысли, указывая на ошибки президента Порфирио Диаса, который, по его мнению, слишком полагался на масонов и либералов, игнорируя интересы церкви. Он писал о том, как Диас, при всей своей прагматичности, терял контроль над ситуацией на Юкатане, позволяя креолам и иностранным компаниям безнаказанно грабить земли и людей.
Он давал характеристику мексиканским иерархам католической церкви, отмечая, кто из них верен Риму, а кто уже склонился перед властью президента. Он видел эту борьбу изнутри и знал, что на кону стоит больше, чем просто влияние.
В конце письма он указал своё личное прошение, и в его словах сквозило нечто большее, чем просто просьба. В них имелся намёк на то, что за эту просьбу будет уплачено отдельно, и не деньгами, а теми тайнами, которые он уносил с собой. Он писал осторожно, но в каждой фразе чувствовалась твёрдая рука человека, который знает цену своим словам.
'Ваше Высокопреосвященство,
С глубочайшим почтением и смирением обращаюсь к Вам, ибо настало время, когда я должен просить Вашей помощи и заступничества перед Святым Престолом.
Вы знаете о молодом человеке, о котором я писал Вам ранее. Эрнесто де ла Барра, мой духовный сын и продолжатель дела, которое мы с Вами считаем святым, уже долгое время ведёт борьбу в джунглях Юкатана. Он стал военным вождём индейцев майя, объединил разрозненные племена и создал боевой отряд, способный противостоять крусоб и защищать земли, где католическая вера может вновь обрести свою паству.
Я прошу Вас о двух вещах.
Возможность исходатайствовать перед военным ведомством Мексики о присвоение Эрнесто звания младшего офицера, лейтенанта, с официальным признанием его тайным разведчиком в сельве. Это даст ему легальную защиту, если обстоятельства вынудят его выйти из тени, и позволит церкви иметь официального представителя в самых глухих уголках Юкатана.
А когда его отряд покажет себя в деле (а я не сомневаюсь, что это произойдёт в ближайшее время), я прошу Вас ходатайствовать о присвоении ему звания капитана, как человеку, который не только организовал боевую единицу, но и доказал свою верность церкви, способность вести людей и видеть стратегическую перспективу. Он уже сейчас управляет отрядом в сто пятьдесят воинов, а вскоре их станет больше.
Я понимаю, что это необычная просьба, Ваше Высокопреосвященство. Но времена, в которые мы живём, требуют необычных решений. Америка наступает, Британия, Франция и Германия плетут свои интриги, а наша вера теряет позиции. Эрнесто может стать нашим клинком, вонзённым в самое сердце язычества и безверия. Но для этого он должен иметь право носить не только имя, но и звание.
Я стану ждать Вашего ответа с надеждой и верой в то, что наша общая борьба будет благословлена свыше.
С молитвой о Вас,
Ваш покорный слуга,
Падре Антонио де Ланда
Настоятель монастыря Сан-Франциско, Мерида, Юкатан'
Закончив, он перечитал письмо, поправил несколько слов, отложил перо и, сложив лист, запечатал его сургучом. Поставив сверху печать, он положил письмо на край стола. Завтра оно отправится в Рим, к его другу, и, возможно, сможет спасти не одну жизнь. Он перекрестился, поднял глаза к образу Девы Марии и прошептал короткую молитву, в которой имелась и благодарность, и надежда. В келье снова воцарилась тишина, только светильник продолжал гореть, освещая суровую обстановку кельи настоятеля. Задув свечу, падре умостился на жёсткой кушетке и долго не мог закрыть глаза, находясь в плену своих дум и рассуждений, пока сон не сморил его чело.
* * *
Полевой лагерь я разбил и, оставив его в надёжных руках Кан Эка, который всё больше становился моим основным помощником и единомышленником, отправился к жене. Пробыв немного в селении, я вновь отправился в полевой лагерь, планируя задержаться там, совершая набеги на крусоб. Расставание с Ишчель прошло куда более тяжело, чем я думал. Она стояла на пороге хижины, прижимая к груди новорождённую Терезу, а за её платье держалась моя первая дочь Мария и смотрела на меня так, словно видела в последний раз. Да, Бог наградил меня рождением не сына, а второй дочери, ну что же, я принял это как должное. Я не мог смотреть Ишчель в глаза, потому что знал: она боится, что я не вернусь.
Молча я обнял её, чувствуя, как её руки сжимают мою спину, и поцеловал в макушку, вдыхая запах жёстких, как проволока, волос, смешанный с дымом очага и сухими травами. Потом я отпустил Ишчель, поднял на руки Марию, посмотрел на её симпатичное личико и чмокнул в обе щёки, отчего она довольно запищала и, поставив на землю, ушёл, не оборачиваясь. Каждый шаг давался мне с трудом, но я знал, что должен идти, так как крусоб явно стали готовить операцию по нападению на наш племенной союз, собственно, не в первый уже раз.
Слухи о передвижении их отрядов доходили до меня через охотников и торговцев, и каждый раз они становились всё более тревожными. В сельве постоянно происходили скоротечные схватки, в которых победителями выходили разные группы, и этот процесс шёл непрерывно.
Поэтому сейчас слишком сложное время, чтобы ехать к падре, и слишком многое поставлено на карту. Если я покину сельву сейчас, я могу не успеть вернуться, когда начнётся атака. Но если я не поеду к падре, я могу потерять его навсегда и не успеть сказать то, что должен. Он ждал меня, и я знал, что могу не успеть… После встречи с женой я решился на переговоры с крусоб, чтобы точно знать, чего от них ждать и на что можно надеяться.
Вечером я сидел у костра, глядя на пламя, и думал о том, как подойти к этому разговору. Крусоб, конечно, враги, но не глупцы, и они понимали, что война истощает их силы так же, как и наши. Если я смогу предложить им то, что окажется выгодно обеим сторонам, возможно, они согласятся на временное перемирие.
Но для этого мне нужно встретиться с их вождём, а это весьма опасно. Они могут убить меня на месте, и тогда моя смерть станет началом конца для моих людей. Подумав, я решил переложить всю тяжесть переговоров на Верховного вождя и Верховного же жреца, пусть думают — решают, а я пока займусь вопросами подготовки воинов. Однако я не собирался отстраняться от этого процесса полностью, наоборот, поставил везде своих людей для прослушивания.
На следующей неделе я передал бразды переговоров Верховному вождю Кан-Хой-Читаму и жрецу Иш-Масу. Внешне я отстранился, ушёл в лагерь, сославшись на необходимость укрепить границы. Я не собирался выпускать ситуацию из-под контроля, и мне нужно время, чтобы создать эшелонированную оборону, пока идут переговоры. Я дал себе на это пару недель, а ещё за месяц я построю систему укреплений, засад и ложных троп, которые заставят крусоб задохнуться в сельве, даже если они пойдут на нас всем войском.
Верховные с радостью приняли моё предложение и стали обмениваться посланцами с крусоб. Ещё через неделю на нейтральной территории начались сами преговоры. Вождь ишканхи держался достойно, предлагал мир в обмен на прекращение набегов и раздел охотничьих угодий. Жрец Иш-Мас, сидевший рядом, смотрел на всё с той же холодной отстранённостью, которая всегда меня настораживала, и не вмешивался в переговоры, как мне докладывали мои люди.
Я не доверял ему, но сейчас у меня не было выбора. Пока он нужен мне для ритуалов как жрец, но я чувствовал, что он ждёт своего часа и считает Кан Эка, который уже стал жрецом, прямым своим конкурентом, в чём оказывался абсолютно прав. Переговоры продолжались два дня, и стороны договорились о временном перемирии, таком же лицемерном, как и обычные договоры между индейцами и белыми.
