— Всё началось ещё в 1850 году, Фрэд, с Договора Клейтона-Булвера. Его подписали в Вашингтоне, девятнадцатого апреля. С американской стороны — госсекретарь Джон Клейтон, с нашей — сэр Генри Булвер. Как всегда в таких случаях, развели много шума: бумаги, печати, приличествующие случаю речи. Булвер потом говорил, что в тот день в Вашингтоне было сыро и промозгло, а в зале, где подписывали, пахло самой историей и старой кожей. Он вспоминал, как дождь барабанил в окна, а свечи в канделябрах чадили, оставляя восковые потёки на тяжёлой бархатной скатерти. Его рука, когда он ставил подпись, дрожала, то ли от холода, то ли от осознания того, что этот договор определит судьбу Центральной Америки на десятилетия. Но главное, что они тогда решили, или сделали вид, что решили — они договорились о строительстве канала. Американцы хотели строить его через Никарагуа, а у нас имелись свои виды на Центральную Америку. Поэтому договор должен был всё уладить.

Он усмехнулся, взял со стола тяжёлое пресс-папье и повертел его в руках, словно взвешивая тяжесть имперских решений.

— Они договорились, что ни одна из сторон не начнет строить канал без согласия другой, не станет укреплять и колонизировать этот регион. Но дьявол, как всегда, скрывался в мелочах. Слишком туманный язык, слишком много лазеек. Американцы считали, что мы должны отказаться от всех владений здесь. А мы, со своей стороны, настаивали, что договор лишь признаёт статус-кво, — он отложил пресс-папье и провёл рукой по лбу. — Конечно, пальмерстоновская «декларация», что договор не касается Британского Гондураса, лишь подлила масла в огонь. В общем, споры тянулись десятилетиями. Да ты и сам об этом прекрасно знаешь.

— Да, сэр, — ответил Фрэд, и в его голосе послышалось уважение к тому, как губернатор ворошил старые политические пласты, словно перебирая архивные документы.

Молони на какое-то время застыл, глядя на карту, где зелёным был отмечен Британский Гондурас. Затем продолжил, и голос его стал тише, почти заговорщицким.

— А потом, в 1859 году, мы заключили ещё один договор — договор Уайка-Айсиненны. Его подписали в Гватемале, 30 апреля. Со стороны Гватемалы — дон Педро де Айсиненна, министр иностранных дел, худой, нервный человек с бледным лицом и чёрными глазами, которые всё время бегали. Он метался по залу, то и дело поправляя манжеты, пока наши дипломаты ждали его подписи. Когда он наконец склонился над столом, его рука дрожала так сильно, что чернила размазались по краю пергамента. С нашей — сэр Чарльз Леннокс Уайк, плотный, с багровым лицом, привыкший к индийским ветрам, который смотрел на гватемальского министра с лёгкой, едва заметной усмешкой, словно всё происходящее было лишь спектаклем, в котором у него уже ведущая роль. Гватемала тогда, как и сейчас, считала, что мы отобрали у них землю. Потому и пришлось пойти на сделку: мы признаем их права на часть территории, а взамен они обязуются построить дорогу от Гватемалы до побережья. В итоге мы закрепили за собой более 22 тысяч квадратных километров, а Гватемала получила лишь обещание дороги, которое так и не выполнила, — Молони усмехнулся, но в усмешке его сквозила горечь. — С тех пор они требуют пересмотра условий, но у нас есть договор. А договор, даже если его условия выполнены не полностью, это всё равно договор. По крайней мере, так мы всегда считали.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть прожитых лет оседает в плечах.

— Но самое забавное, — продолжил он, и голос его стал тише, словно он признавался в чём-то личном, — что американцы, которые так громко кричали о доктрине Монро, не упускали случая, чтобы подлить масла в огонь наших споров с Гватемалой. Потому что, — он сделал паузу, — ослабленная Британия в этом регионе — это усилившиеся Штаты, и они прекрасно это понимали.

Он взял в руки письмо, которое пришло из Лондона, и ещё раз пробежал его глазами, словно проверяя, не изменились ли слова за то время, пока он произносил эту тираду.

— А теперь, хотя уже наступил 1895 год, они снова начинают давить, пользуясь отдалённостью Лондона, а министерство колоний, как всегда, ищет компромисс. Но я скажу, — он посмотрел в окно, где уже начинал разгораться день, и солнечные лучи проникали сквозь стекло, оставляя золотистые полосы на карте, словно само солнце указывало границы, которые они должны были защищать, — компромисс с янки — это шаг к тому, чтобы они отобрали у вас всё. Сначала они просят канал, потом отбирают влияние, а потом и саму колонию.

Он усмехнулся, но в усмешке его не оказалось веселья. В памяти всплыли картины недавнего прошлого, одна из них особенно яркая: как он сам стоял когда-то, ещё молодым чиновником, в длинном зале Государственного департамента в Вашингтоне. Тогда, как и всегда в юности, всё было по-другому. Он вспомнил запах полированного дерева и тяжёлых портьер, сухой треск бумаги, когда её разворачивали на длинном столе. Вспомнил, как за окном моросил дождь, как тяжёлые дождевые капли скатывались по мутному стеклу, а в зале было тепло и пахло воском, которым натирали полы. Он вспомнил тишину, которая предшествует подписанию, и сдержанные голоса дипломатов, обменивающихся последними поправками. В те дни он ещё верил, что бумага способна остановить империи.

— Знаете, что самое забавное, Фрэд? — сказал Молони, обращаясь к стене, на которой висела карта, но голос его был обращён к секретарю. — Я находился там в это время. В 1850 году, когда подписывали Клейтона-Булвера, я состоял молодым клерком в британской миссии. Видел, как они ставили свои подписи на этом проклятом договоре. Я стоял в углу и держал чернильницу, пока они писали, а за спиной слышался шум дождя, который барабанил по крыше здания. Тогда я думал: «Ну вот, теперь наступит мир, и мы сможем спокойно управлять колониями». Как же я ошибался⁈

Он замолчал, и тишина в кабинете стала почти осязаемой. Слышался только шум океана за окном и редкие крики чаек. Молони снова посмотрел на письмо, которое держал в руках секретарь. Он чувствовал, как его тяжесть давит на него, словно весь груз имперских проблем, свалившийся на его плечи.

— Теперь они захотят заключить новый договор, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась та особая усталость, которая приходит к человеку, когда он понимает, что время работает против него, — и когда придёт тому время, они подпишут его. Всё будет гораздо проще, чем в 1850-м. Никакой помпезности. Просто подпись, печать, и конец старой эпохе. Я уже не буду здесь, чтобы это увидеть, но я знаю, чем это кончится. Они отберут у нас канал. А потом и всё остальное, — он усмехнулся и махнул рукой. — Боже, сколько же можно! — после чего откинулся на спинку стула, уже предчувствуя, что всё только начинается.

В воздухе кабинета витал запах старой бумаги, морской соли и табака — запах империи, которая медленно, но верно уступала свои позиции новому миру.

— Сэр? — осторожно спросил Фрэд.

— Иди, Фрэд, — сказал Молони, не глядя на него. — Я знаю, что ты всё докладываешь своему начальству, но мы с тобой в одной лодке. И о тебе также докладывают всё, что знают, как и ты обо мне.

— Сэр, — дёрнул подбородком секретарь, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка, — я знаю это. И поэтому тонуть мы будем вместе, сэр.

— Это радует, — философски заметил Молони. — Можешь идти. Мне нужно подумать, что делать дальше.

— Да, сэр.

Фрэд вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти бесшумным щелчком. Молони остался один. Он снова посмотрел на карту, где зелёным цветом выделялся Британский Гондурас, и его взгляд остановился на извилистой линии границы с Гватемалой. За окном шумел океан, и Молони подумал о том, что в этом шуме слышится дыхание целой эпохи, которая уже начинает уходить, оставляя его наедине с собственными мыслями и письмами из Лондона. Он чувствовал, как этот день только начинается, и понимал, что его главные битвы ещё впереди.

Человек кардинала, расплатившись с контрабандистами за оружие и отдав последние указания вместе с приказами, уплыл на пароходе из порта Гватемалы. Он оставил Карлоса за старшего и ответственного за все поставки оружия этому Эрнесто де ла Барра, которого он сам стал звать Тенью Кукулькана. Называть его так посланник стал просто по факту, потому что это имя само прилипло к де ла Барра, как речной мох к камню.