— Единственное, что могу сказать в утешение: состояние его стабильно. Хуже за ночь не стало. Целитель остался в доме, я оплатил ему проживание на столько дней, на сколько потребуется, и распорядился посылать за любым врачом, которого он назовет.
— Спасибо вам, — выговорил я. Голос уже слушался, хоть и сипло.
Гельс отмахнулся, коротко, почти сердито.
— Оставьте. Ваш Семен вчера, судя по всему, спас мне жизнь. Я и понять ничего не успел, а уже лежал на ступенях выше вспышки. Без него я не успел бы сделать и шага. Уход за ним, это меньшее, что я могу. Отдыхайте, господин Воронов. Понадобится что-нибудь, у двери дежурят.
Он вернул стул на место и вышел, притворив дверь без стука.
Часы лежали на тумбочке, рядом с графином. Снял их с меня, видимо, кто-то из прислуги, когда раздевал. Я дотянулся, взял их в ладонь, и серебро тут же потеплело.
[Милый! Наконец-то. Как ты?]
«Живой. Разбитый, но живой. Ася скоро очнется, целитель говорит, ей ничего не грозит. А вот Семе плохо, Лад. Жар не сбить, мана в нем так и буйствует, и целитель бессилен».
[Милый, я думала всю ночь. Прости, но я тоже не знаю, как это лечить. Про святилище я знаю только описание со слова Сергея Михайловича, более подробное содержимое его книги уже выветрилось из моей головы.]
«Значит, будем искать. Дай мне пару часов, приду в себя и начнем думать».
Пару часов я честно пролежал, заставив себя съесть принесенный служанкой бульон с хлебом. Тело отходило медленно: к полудню я уже сидел, к часу встал и оделся. Спина, отбитая о ступени, ныла, но терпимо.
Первым делом я пошел к Асе.
Дверь в ее комнату была приоткрыта, и еще из коридора я услышал голоса.
— … лежать вам велено, барышня. Целитель сказал: покой.
— Я только посмотрю на него и вернусь, — отвечала она.
— Вот очнетесь как следует, тогда и посмотрите.
Я вошел. Ася полусидела в подушках, бледная до серости, с обмотанными бинтом ладонями, и препиралась с немолодой сиделкой, которая стояла между кроватью и дверью и явно не собиралась сходить с места. Увидев меня, Ася подалась вперед.
— Петр! Ты был у него?
— Иду к нему сейчас. Говорят, он стабилен. — Я кивнул сиделке: — Оставьте нас ненадолго. Обещаю, с кровати она не встанет.
Сиделка смерила нас обоих взглядом и вышла. Я сел на ее стул.
— Рассказывай. Что было после того, как я отключился?
— Почти ничего. — Ася опустила глаза на свои перебинтованные ладони. — Без тебя я продержалась совсем недолго. Ты забирал на себя больше половины потока, а когда упал, все это пошло через меня одну. Я успела только зажать выпуск, чтобы не убило нас обоих отдачей, и потом просто выдохлась. Дальше не помню.
— Сколько ты успела снять?
— Мало. — Она подняла на меня глаза. — Но достаточно, чтобы его не убило на месте. Но ты понимаешь, почему он вообще еще жив? — она усмехнулась через подступающие слезы. — Не из-за ритуала. Ритуал только снял самый верх. Он жив, потому что он Сема. В нем силы на троих, тело у него такое, что любая зараза от него отскакивает. Будь на его месте любой другой человек, обычный, его сожгло бы еще раньше, чем я взялась бы за кинжалы.
Я помолчал, укладывая это в голове.
— Послушай меня. Лежи. Не спорь с сиделкой и набирайся сил. Повторить ритуал ты сейчас все равно не сможешь, а Сема стабилен. Понадобишься, я приду за тобой первой.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинулась в подушки.
— Хорошо. Но к вечеру я до него дойду. Хоть как, но дойду.
К Семе меня проводила служанка. Его уложили в угловой комнате, просторной и прохладной, с двумя раскрытыми окнами. У кровати сидел целитель, сухой человек в очках, и при моем появлении поднялся, освобождая место.
— Жар держится на одной отметке, — сказал он вполголоса. — Не спадает, но и не растет. Я меряю каждый час.
— Спасибо. Побудьте рядом, я недолго.
Сема метался. Не сильно, у него не хватало сил даже на это: голова ходила по подушке из стороны в сторону, губы шевелились без звука. Рубаха на его груди промокла насквозь.
А под кожей, по рукам и по открытой шее, ходили сполохи. Зеленые и алые, они проступали изнутри пятнами и гасли, чтобы через мгновение проступить в другом месте, у виска или на тыльной стороне ладони. Смотреть на это было жутко, но отвести взгляд было трудно.
Я положил ладонь ему на запястье и ушел в перстень. Все то же: мана металась по телу, узлами, без русла и без порядка, но тело держало ее. Пока держало.
Виноватым я себя чувствовал не за ритуал и не за спуск, там мы все сделали как могли. А за то, что Сема вообще здесь оказался. Я взял его с собой за компанию, вместо того чтобы оставить за старшего при Лавке, и теперь он лежал тут и горел изнутри.
Только сожалеть об этом было поздно и бесполезно. Надо было думать, что делать, и одна мысль у меня уже была.
«Лада. Та работа Апостофина, где он писал про святилище. Она есть в открытой части библиотеки?»
Пауза вышла короткой.
[Есть, милый! Точно есть, я помню корешок. Толстая, в бурой коже. Он писал ее для себя, не для печати.]
«Тогда я возвращаюсь. Если у кого-то в этом мире и были подсказки, как лечить такое, то у него».
Я вернулся к Асе и изложил ей план: я еду в Грозов немедленно, поднимаю библиотеку, ищу у Апостофина все, что касается святилищ и энергии природы. Она слушала, кивая на каждой фразе.
— Езжай. Я останусь при нем. Как только встану на ноги, и если он будет держаться так же ровно, мы поедем следом, в Лавке от меня будет больше толку, чем здесь. Договорись с Гельсом про перевозку.
— Договорюсь.
Гельса я нашел в кабинете, за разбором бумаг, которые он, судя по нетронутой стопке, не столько разбирал, сколько перекладывал. Выслушал он меня стоя, не перебивая.
— В библиотеке моей лавки есть труд человека, который такое святилище раскапывал и описывал. Если где-то и записано, что делать с Семой, то там. Я выезжаю сейчас же. Ася остается при нем, и, когда встанет на ноги, они поедут следом, если Семену не станет хуже.
— Разумно. — Гельс кивнул. — Берите мою дорожную карету, она самая быстрая из всех, что у меня есть. Я распоряжусь заложить немедленно и дам кучеру денег на смену лошадей по пути, чтобы вы нигде не стояли. Для перевозки Семена подготовим большой экипаж, устроим его лежа, целитель поедет с ними. И вот еще что, господин Воронов. Если для его лечения понадобится что-то, что покупается за деньги, что угодно и за сколько угодно, просто напишите мне. Счет за дверь подождет, сейчас не до него.
— Спасибо. Я напишу в любом случае, как только что-то узнаю.
— Буду ждать. — Он проводил меня до дверей кабинета и там задержал за локоть. — Найдите это, господин Воронов. Такие люди, как ваш Семен, не должны пропадать.
Карету заложили за четверть часа. Я забросил внутрь дорожный саквояж, весь инструмент и футляр с Чернильницей оставались у Гельса до общего отъезда, и мы тронулись.
Дорога назад заняла почти вдвое меньше, чем дорога сюда. Кучер гнал, на станции менял лошадей, не давая себе даже чаю, и за всю дорогу я так и не сумел заснуть: стоило закрыть глаза, как под веками начинали ходить зеленые и алые пятна. Часы на запястье грелись, но Лавка молчала, понимая, что говорить нам пока не о чем. Все слова ждали библиотеку.
К Лавке мы подкатили в начинающихся сумерках. Окна не горели, на двери блестела латунная ручка «Злого замка», и не успел я подняться на крыльцо, как дверь открылась сама.
[Милый. Проходи скорее.]
В зале пахло непривычно: свежим деревом и суховатой пылью недавней перестройки. Где-то там, за стеной, лежал ее новый склад, которым она так гордилась и который собиралась нам показывать. Я мазнул по этой мысли краем и отпустил ее. Не сейчас.
