Мы думали, что женщина прибежит за ребенком, однако она этого не сделала. Мы видели в подзорную трубу, что она сидела, уткнувшись головой в колени; очевидно, она не видала нашей проделки и думала, что ее ребенок увезен разбойником. Она отбежала от своих на полмили, и мы рассудили, что успеем спуститься за ребенком, который лежал за четверть мили от нее, и отвезти его матери раньше, чем подойдет караван, тем более что у него было довольно хлопот с ранеными.
Мы решили попытаться, спустились вниз, и Джим слез по лестнице и подобрал ребенка, который оказался очень милым толстеньким крошкой, удивительно веселым, принимая во внимание, что он только что участвовал в сражении и слетел с лошади; затем мы направились к матери и остановились за ее спиной, довольно близко; Джим спустился по лестнице и стал подкрадываться к ней, и когда уже он был совсем возле нее, ребенок залепетал что-то по-своему, по-ребячьи; она услышала, обернулась, вскрикнула от радости, кинулась к ребенку, схватила его, осыпая ласками, опустила на землю и принялась ласкать Джима, а потом сняла с себя золотую цепь и повесила на шею Джиму, и снова ласкала его, и опять схватила ребенка, и прижимала его к груди, и плакала и радовалась; а Джим побежал к лестнице и взобрался по ней, и минуту спустя мы уносились к небесам, а женщина уставилась на нас, закинув голову и прижимая к груди ребенка, который обвил руками ее шею. И так стояла она все время, пока могла видеть нас на небе.
Глава VII
Птица и блохаю. – Похвальное слово блохе. – Блоха – президент Соединенных Штатов. – Сказка без конца.
– Полдень! – сказал Том, и так оно и было. Его тень превратилась в маленькое пятно около ног. Мы взглянули на гринвичские часы, их стрелки были так близко от двенадцати, что разницу и считать не стоило. Том сказал, что, значит, Лондон находится прямо к северу от нас или прямо к югу, одно из двух, но он думает, судя по погоде, по песку и по верблюдам, что к северу; и на много миль к северу, так же, примерно, как Нью-Йорк от города Мексико.
Джим сказал, что ему кажется, что воздушный шар – самая быстрая вещь на свете, кроме разве некоторых птиц, – например, дикого голубя, или железной дороги.
Но Том возразил, что он читал о железнодорожных поездах в Англии, которые делают около ста миль в час на небольших расстояниях, а на такую быстроту не способна никакая птица на свете, кроме одной – именно блохи.
– Блоха, господин Том? Во-первых, она не птица, строго скажать…
– Блоха не птица, нет? Ну так что же она такое?
– Я не жнаю верно, господин Том, но я говору, что она просто животное. Нет, она не животное, потому что она очень мала для животного. Она должно быть клоп. Да, сэр, вот что она такое – она клоп.
– Бьюсь об заклад, что нет, но будь по-твоему. А во-вторых?
– А во-вторых, птица такое сождание, которое летит далеко, а блоха нет.
– Нет, говоришь? Хорошо, а что значит далеко, по-твоему?
– Далеко – это мили, пропасть миль, никто не жнает сколько.
– Человек может пройти много миль?
– Да, сэр, он могит.
– Не меньше, чем железнодорожный поезд?
– Да, сэр, если дать ему время.
– А блоха?
– Да, должно быть, если дать ей кучу времени.
– Теперь ты начинаешь понимать, кажется, что расстояние еще ничего не значит; главное – время, которое нужно, чтобы пройти это расстояние, не так ли?
– Да, выходит будто так, но я бы не поверил этому, господин Том.
– Дело в отношении, вот в чем; и если ты станешь измерять быстроту предмета его величиной, то что значит птица, человек, поезд в сравнении с блохой? Самый быстроногий человек не пробежит больше десяти миль в час, а это расстояние приблизительно в десять тысяч раз больше его длины. Но во всех книгах сказано, что самая обыкновенная, простая, третьего сорта блоха делает прыжок в полтораста раз больше своей длины; да, и она может сделать пять прыжков в секунду, значит – пройдет расстояние в семьсот пятьдесят раз больше своей длины в одну крошечную секунду; потому что ей не нужно тратить время на то, чтобы останавливаться и опять пускаться в путь, она делает то и другое разом, в одно время; ты увидишь это, если попробуешь прижать ее пальцем. Но это простая, обыкновенная, третьестепенная блоха; а возьми ты блоху итальянскую, первого класса, которая всю жизнь была любимицей знати и никогда не испытывала ни нужды, ни голода, ни холода. Она делает прыжок в триста своих длин и может двигаться целый день – по пяти прыжков в секунду, то есть по полторы тысячи своих длин. Теперь представь себе человека, который может пройти расстояние в полторы тысячи раз больше своей длины, то есть примерно полторы мили в секунду. Это составило бы девяносто миль в минуту, или более пяти тысяч миль в час. Что же, если так, значит, человек, и птица, и поезд, и воздушный шар – ничто перед блохой. Блоха – это настоящая комета в малом виде.
Джим был порядком огорошен, да и я тоже. Джим сказал:
– И все эти цифры совсем верные, и не шутки, и не выдумки, господин Том?
– Да, совершенно верные.
– Ну так, жначит, надо иметь уважение к блохе. Я совсем не имел уважения к блохе прежде, но она его требовает – она его заслужает, это верно.
– Еще бы. У блох, по отношению к их росту, больше смысла, рассудка и сообразительности, чем у какого бы то ни было другого существа в мире. Их можно научить почти всему; и они выучиваются быстрее всякого другого существа. Они выучивались возить маленькие повозочки в упряжи и двигаться туда или сюда, или в ту сторону, куда им прикажут; да, – а также строиться и маршировать по команде совершенно правильно, как солдаты. Они вы учивались всевозможным самым трудным и затейливым штукам. Представим себе, что нам удалось вырастить блоху с человека величиной, причем и способности ее росли да росли, становились все больше да больше, все острее да острее, в той же самой пропорции, – что тогда станется с человеческим родом, как вы полагаете? Блоха будет президентом Соединенных Штатов, и вам так же не удастся предотвратить это, как нельзя предотвратить молнию.
– Ей-богу, господин Том, я и не жнал, что они такие умники. Нет, сэр, никогда не мышлял этого, истинная правда.
– Если вникнуть как следует, то блоха даст десять очков вперед всякой твари, животному и человеку, принимая в расчет величину. Она самая интересная из всех. Толкуют о силе муравья, слона, локомотива. Пустое, далеко им до блохи! Она может поднять тяжесть, в двести или триста раз превышающую ее собственный вес, а из них никто не способен на что-нибудь подобное. Мало того, у нее свои мнения, она очень разборчива, и ее не проведешь: ее инстинкт, или рассудок, или как бы там его ни называть, здрав и ясен и никогда не ошибется. Думают, будто для блохи все люди одинаковы. Вовсе нет. Есть люди, к которым блоха не пойдет, все равно, голодна или нет, и я один из них. На мне никогда в жизни не было ни одной блохи.
– Господин Том!
– Серьезно, я не шучу.
– Ну, я никогда в жизни такое не слыхал.
Джим не мог поверить, и я не мог, поэтому мы решили спуститься на песок за новым запасом блох и посмотреть, что выйдет. Том оказался прав. На меня с Джимом они набросились тысячами, но хоть бы одна вскочила на Тома. Объяснить этого мы не умели, но так оно было, и спорить не приходилось. Том сказал, что и всегда было так, и что если кругом него будет миллион блох, то все-таки они его никогда не тронут.
Мы поднялись туда, где похолоднее, чтобы выморозить блох, и оставались там некоторое время, а затем опять спустились и продолжали лететь помаленьку, делая миль двадцать или двадцать пять в час, как двигались уже несколько часов. Дело в том, что в этой торжественной мирной пустыне наша тревога и волнение все более и более стихали, и мы чувствовали себя все более и более счастливыми и довольными, и пустыня нам все более и более нравилась, и мы, наконец, полюбили ее. Оттого-то мы и уменьшили скорость полета, как я уже сказал, и проводили время как нельзя приятнее: то смотрели вниз в подзорную трубу, то валялись на ларях, читали, рассматривали карту. Совсем было не похоже, что мы те самые люди, которым так не терпелось добраться до суши и сойти на землю. Это у нас прошло, совсем прошло. Мы привыкли к шару, нисколько не боялись и не хотели никуда уходить с него. Он даже стал для нас точно родной дом, мне казалось, будто я родился и вырос тут, и Джим и Том говорили то же. Всегда-то вокруг да около меня были ненавистники, придирались ко мне, и изводили меня, и бранили, и обвиняли, и теребили, и приставали, всячески допекали, и муштровали, и заставляли меня делать то, и другое, и пятое, и десятое, и всегда выбирали такое, что мне не хотелось делать, а потом называли меня шалопаем за то, что я упирался и делал что-нибудь свое, и так все время сживали меня со свету. А здесь, наверху, в поднебесье, было так тихо и светло на солнышке, и весело, и еды вдоволь, и спи сколько хочешь, да любуйся на разные диковинки, и никто к тебе не вязнет и не пристает, никаких добрых людей, а все время праздник. Да, я вовсе не торопился уйти отсюда и опять попасть в лапы цивилизации. Одна из самых скверных вещей в цивилизации то, что всякий, кто получил неприятное письмо, приходит и рассказывает вам и нагоняет на вас тоску, а газеты сообщают вам о всевозможных неприятностях, случившихся на свете, и расстраивают вас все время, и огорчают, а легко ли это переносить человеку! Я ненавижу газеты, и письма ненавижу; и будь моя власть, я бы никому не позволил расстраивать своими огорчениями людей, которые с ним не знакомы или живут на другом конце света. Ну, а на воздушном шаре ничего такого нет, и это самое разлюбезное место на свете.
