Черное облако опустилось на Мухсина, и он бессознательно бросился к мечети. Неужели этот человек его видел? Сердце мальчика трепетало, голова кружилась. Он быстро скинул башмаки, дошел по ковру до гробницы и притаился в темном углу, едва освещенном большой лампой, спускавшейся с потолка высокого роскошного мавзолея.

Мухсин ухватился за прутья медной решетки и стал твердить срывающимся голосом:

— Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!..

Его горячие слезы падали на ковер гробницы, и мальчик тщетно старался подавить рыдания, чтобы их не услышали молящиеся.

Глава тринадцатая

В это время Абда стоял перед чертежной доской в училище и трудился над своим проектом. История с Саннией принесла ему горькое разочарование и заставила с головой погрузиться в работу. Однако ему мешал то и дело мелькавший перед ним образ Мустафы-бека. Поэтому Абда выходил из себя, когда при нем заводили на эту тему разговор и произносили это имя. Его самолюбие страдало.

— Перестаньте об этом говорить! У меня болит голова! — раздраженно кричал он и сейчас же выбегал из комнаты.

Никогда его гордость не допускала, что Селим, этот болтун и враль, может одержать над ним победу. Несмотря на все россказни и уверения Селима, Абда оставался при своем убеждении. Что же касается подростка Мухсина, то он слишком молод, чтобы принимать его в расчет.

Абда был спокоен, пока на сцену не выступил богатый и красивый юноша — Мустафа-бек. Тут его самоуверенность поколебалась, и он начал бесноваться, произнося страшные угрозы, но не собираясь их выполнять. Для этого ему не хватало подлинной ненависти, под кипящей пеной ярости таился чистый родник. В конце концов он усердно взялся за работу, стараясь забыться.

Его презрение к Селиму сменилось прежним чувством симпатии и солидарности, которое их связывало до того, как они стали соперниками. И все же Абда непрерывно чувствовал, что в душе у него погас какой-то свет, и ни работа, ни что-либо другое не заменят ему сладостной надежды и прекрасной мечты, скрашивавшей его трудную, суровую жизнь.

Вдруг перед Абдой снова мелькнул образ Саннии. Он не выдержал, бросил рейсфедер и вышел погулять в окружавшем училище саду. Он понимал, что в его жизни чего-то не хватает, но понимал лишь чувством, не осмеливаясь даже мысленно выразить это словами. Лицемеря и обманывая себя, он приписывал досаду и гнев, погнавшие его в сад, совсем другим причинам. Шагая по аллее, он повторял:

— Работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Мы созданы только для работы, точно ослы.

Он прошел мимо зеленого поля, засеянного салатом. Увидев зеленый цвет, Абда вздрогнул. Ему тотчас же вспомнилось, как он чинил у соседей электричество, а за дверью мелькала Санния в зеленом шелковом платье. Она как будто хотела, чтобы он ее увидел. Он вспомнил, каким нежным голосом девушка спросила, что предпочитает Абда-бек — шербет или кофе.

Присев на каменную скамейку, он отдался мечтам, рисуя себе прошлое таким, каким ему хотелось его видеть, и сильно его приукрашивая. Он отлично помнил каждое слово Саннии и до сих пор слышал звук ее голоса. Все поведение девушки в тот день говорило о том, что она заинтересована им и рада его приходу. Возможно даже, что починка проводки была просто предлогом. Впервые он увидел Саннию, подглядывая вместе с братьями в замочную скважину, а в последний раз — в тот знаменательный день, когда чинил у них электричество. Тогда он имел возможность любоваться красотой Саннии, хотя она только мелькала за дверью, словно убегающая газель. Лишь один раз заглянула она в комнату и постояла у двери, но, встретившись взором с глазами девушки, Абда потупился, ослепленный. Как она прекрасна! Он видел ее недолго, но не забыл, с каким чувством смотрел на нее впервые, не забыл и того, что пережил в последний раз, уходя от нее. Это была самая красивая женщина из всех, которых он видел…

Абда задрожал от обиды: ведь Санния предпочла человека, чуждого им всем, она полюбила его и переписывается с ним.

Он вскочил, собираясь сейчас же отправиться к Мустафе и как следует избить его или же пойти к домовладельцу и потребовать, чтобы тот выгнал этого человека из квартиры, а может быть, устроить ему какую-нибудь другую гадость. Абда направился к площади Ситти Зейнаб, но, ослепленный яростью, пошел самым дальним путем. По дороге пыл его постепенно остыл, и в нем заговорил разум. Зачем ему пакостить Мустафе-беку? Чем, собственно, виноват этот молодой человек, что Санния его полюбила?.. Разве он знал, что все они влюблены в нее, а если даже и знал, что же он должен был делать, раз она его выбрала?

Потом ярость Абды обратилась на Саннию: как могла эта девушка презреть их, людей, так давно связанных с нею и ее семьей, и влюбиться в человека, с которым она даже не знакома?

Абда забыл о гневе, который в нем вспыхивал каждый раз, как Селим или Мухсин под каким-нибудь предлогом заходили к Саннии. Он почувствовал, что ему было бы гораздо приятнее, если бы вместо этого чужака она избрала кого-нибудь из них. В нем проснулось сочувствие к братьям, и он понял, какими крепкими узами он с ними связан. Ведь они страдают не меньше его. Абда возмущался и огорчался не только за себя, но за них всех.

Впервые испытывал он потребность быть с ними и поговорить откровенно. Ведь это чувство у них общее, как общее и все остальное — разочарование и горе.

В это же время Селим сидел на верхнем этаже кофейни «аль-Гинди», куда он вернулся, поняв, что бесполезно торчать перед домом соседей. Селим стремился убедить «народ», что вся эта история нисколько его не интересует. Санния — такая же девушка, как все другие. Ему нет до нее никакого дела, и такой человек, как он, не намерен огорчаться из-за нее. Но, прежде чем убеждать других, ему надо было убедить в этом самого себя.

Поэтому Селим и отправился в кофейню «аль-Гинди», думая этой дешевой ценой вознаградить себя за свое поражение. Он старался утешиться и развеселиться, говоря себе: «Что особенного в Саннии? Куда ей до этих веселых, приветливых девиц!»

Усевшись в кофейне, Селим стал поглядывать по сторонам, присматриваясь к знакомой обстановке и припоминая свое озорное, веселое прошлое. Он вглядывался в лица девиц, сидевших с посетителями, разгуливавших взад и вперед или пришедших на условленное свидание. Некоторые были одни и искали случая завести знакомство, Селим не узнавал ни одной из них, и это он, который знал каждую женщину в этой кофейне, когда был ее неизменным завсегдатаем.

Вскоре Селима заметила девушка, одиноко сидевшая за столиком. Она узнала его и, улыбаясь, поманила к себе. Селим сейчас же поднялся и подошел к ней, медленно покручивая усы. Он протянул девушке руку и сказал тоном старого знакомого:

— Как поживаешь, Мари?

Как только он сел рядом с нею, их окружили официанты. Селим поднял голову и недовольно спросил:

— В чем дело? — но тотчас же спохватился, вспомнив, что должен разыгрывать здесь богача.

— Ты еще жив, Фустук? — совсем другим тоном спросил он толстого нубийца.

— Как же, бек! Ваш слуга!

Селим приосанился и важно произнес, указывая на свою соседку:

— Спроси, чего пожелает мадемуазель.

Официант наклонился к девушке в ожидании заказа. Она призадумалась, и Селим тревожно ждал, словно опасался, что на него наложат штраф. Ведь весь его капитал заключался в бахвальстве, чрезмерных претензиях и вранье. Благодаря таким достойным качествам ему, посещая эту кофейню, удалось прослыть среди ее завсегдатаев выдающейся личностью.

Наконец девушка проговорила:

— Принеси мне рюмку коньяка Мартель и содовой.

Фустук почтительно повернулся к Селиму.

— А что угодно беку?

Селим почесал затылок, делая вид, что выбирает. Наконец он произнес:

— Мне? Мне — одну содовую и в нее немножко розового сиропа. Ты знаешь, какой у меня желудок, Фустук.

Слуга явно колебался, но вынужден был уйти, чтобы выполнить заказ. Девушка спросила: