Потом она обернулась к Мухсину и протянула ему правую руку. Левой она поправляла платок, стараясь совсем закрыть лицо.

— Ты оказал нам честь, Мухсин-эфенди, — произнесла она и прибавила с выражением, которое человек непосвященный мог бы принять за простую любезность: — Да благословит его Аллах! Он уже совсем мужчина!

Мухсин что-то пролепетал и снова замолк, уставившись в пол. Словно желая обойтись с ним как можно приветливее, мать Саннии продолжала серьезно и степенно:

— Твоя мать, Мухсин-эфенди, прекрасная и почтенная женщина.

— Ты была знакома с моей матерью, бабушка? — с любопытством спросил Мухсин, быстро поднимая голову.

— Как же, конечно, — вмешалась Заннуба. — А ты разве не знал, Мухсин? Но только это было давно.

— Очень давно, — подтвердила мать Саннии. — Теперь она, вероятно, уже забыла меня. Прошло то время, когда мы были маленькими девочками! Ведь мы были соседями, жили на одной улице и всегда играли вместе, перед вашим домом. Твоя мать — турчанка, из знатной турецкой семьи. Она была младше нас всех, но держалась как взрослая. Мы все ее боялись и считались с ней, как-никак ведь она дочь военного, турка с рыжими усами. Какую бы мы игру ни затеяли, она всегда была командиршей. Мы ее называли «принцесса, дочь султана». Ей нравилось быть не такой, как все. Если мы надевали в праздник красные платья, она надевала зеленое, а если мы были в зеленом — наряжалась в красное. Плохо нам приходилось, когда она на нас гневалась. «Я буду страшно богата, всех вас куплю и вы станете моими невольницами и рабынями», — говорила она. Ах, где эти дни! Как они были прекрасны!

Старуха умолкла и подняла глаза к небу, тоскуя по сладостному детству. Наступило молчание. Но Санния прервала его, весело крикнув:

— Идемте к роялю! Сюда!

Она провела всех в гостиную, в которой находилось уже известное читателю окно с деревянной решеткой, выходившее на улицу Селяме и кофейню Шхаты. Это была комната средних размеров, богато, по-европейски обставленная, с креслами, диванами, настольными электрическими лампами. В углу, как раз напротив распахнутого настежь окна, стоял черный рояль.

Санния с легкостью газели подбежала к инструменту и, не ожидая, пока все усядутся, гибкими пальцами прошлась по клавишам. Полились быстрые веселые звуки, похожие на пение птиц. Потом она обернулась и сказала Мухсину, скромно усевшемуся в дальнем углу комнаты:

— Почему ты сел так далеко, Мухсин-бек?

И указала на кресло около себя.

— Пожалуйте сюда, прошу вас, эфенди!

Мухсин мгновенно вскочил и пошел к ней, словно медиум, подчиняющийся гипнотизеру.

— Вот это другое дело, — с улыбкой сказала Санния. — Теперь мы можем начать. Напой мне мотив этой старинной песни.

Подпевая вполголоса, она проиграла одной рукой какой-то мотив, затем резко повернулась к матери и Заннубе, все время болтавшим не закрывая рта.

— Пожалуйста, слушайте! Мы начинаем! — крикнула она.

— Начинайте, да поможет вам Аллах! — воскликнула Заннуба. — Мы слушаем. — И она гордо добавила, обращаясь к матери Саннии: — Сейчас ты услышишь Абд аль-Хаммули.

— Неужели? — изумленно воскликнула старуха. — Такой маленький, имя Аллаха над ним, и уже умеет петь песни Абды?

Санния жестом предложила ей помолчать и, взглянув на Мухсина, сказала:

— Ну, Мухсин-бек!

Мальчик вздрогнул, но, не смея ослушаться, поднялся и встал у рояля. Держа руки на клавишах, Санния смотрела на него, очаровательно улыбаясь.

— Скажу тебе откровенно, Мухсин-бек, особенно на меня не полагайся, — сказала она.

Ее голос показался ему музыкой. Он почувствовал, как кровь горячей волной бросилась ему в лицо, голова у него закружилась. С отчаянной отвагой он укоризненно сказал:

— А где же твое обещание, Санния-ханум? Значит, ты надо мной подшутила?

Санния засмеялась. Ее уста походили на волшебную чашу, они опьяняли без вина.

— Уверяю тебя, — возразила она, — я вовсе над тобой не подшучивала. Начало этой песни очень трудное, и я его не разучила как следует. Прошу тебя, начни ты, Мухсин-бек.

Мухсин растерялся. Он испуганно раскрыл рот и снова закрыл его, не издав ни звука. Санния нетерпеливо взглянула на него и, чтобы придать мальчику смелости, принялась наигрывать на рояле мотив песни.

И вдруг Мухсин запел. Сначала его голос немного дрожал, потом стал ровней, тверже и разнесся по комнате, сильный, глубокий, богатый множеством оттенков.

Заннуба не столько слушала, сколько смотрела на мать Саннии, стараясь угадать, нравится ли ей пение Мухсина. Убедившись, что старушка удивлена и пение пришлось ей по душе, Заннуба начала гордо покачивать головой, жестами выражая непоколебимую уверенность в талантах своего племянника.

Мать Саннии действительно была поражена голосом и искусством мальчика. Она внимательно слушала.

Девушка тоже слушала Мухсина с радостью и наслаждением. Восторженно улыбаясь, она устремила взгляд в пространство и про себя повторяла слова песни. Ей и в голову не приходило, что певец думает о ней, с чувством произнося стихи из песни Абды:

Твой стан — эмир ветвей,

Я не преувеличил,

А роза твоих щек —

Султан цветов.

Любовь — одни лишь горести!

О сердце, берегись

Разлуки и расставанья —

Таков удел того, кто слишком смел.

Глава пятая

Когда Мухсин и Заннуба вернулись домой, уже наступил вечер. Мальчику казалось, что нет и не может быть на свете никого счастливее его.

Даже боль от ушиба начинаешь чувствовать лишь через некоторое время. Ошеломленный и ослепленный встречей с Саннией, Мухсин тоже ощутил всю силу своего счастья, только покинув ее. Какой прекрасный сон! Разве бывает наяву все, что случилось сегодня? Он, не смевший надеяться даже на то, чтобы издали любоваться Саннией, был у нее, говорил с ней. Ведь до сих пор он видел ее только украдкой, через замочную скважину, вместе со своими родичами, когда девушка однажды пришла к Заннубе.

Это случилось два месяца тому назад. Была пятница, веселый, довольный «народ» собрался в столовой. Вдруг прибежал Мабрук и, подмигивая, сказал, что у Заннубы гости, «…а одна из них — такая красотка!..» И он поцеловал кончики своих пальцев.

Все вскочили и под предводительством юзбаши Селима поспешили к запертой двери. Они по очереди приникали к замочной скважине, отталкивая друг друга и стараясь подавить веселый молодой смех. Заглянув в комнату, все были поражены: такой красавицы они никогда еще не видели!

С того дня, узнав, что к Заннубе пришла соседка Санния, все бросались к замочной скважине. Так Мухсин впервые узнал о ней. Он вместе с другими подбегал к двери, любовался ее лицом и поклонялся ему.

А теперь — куда родичам до него! Он только что был у нее, сидел с нею рядом и, может быть, даже заслужил ее одобрение. Теперь он будет часто ее видеть, она сама попросила его научить ее петь по всем правилам искусства, а ее мать присоединилась к ее просьбе. Неужели все это случилось в один день, между полуднем и закатом солнца? Какое счастье, какое волшебство!

Мухсин чувствовал потребность поделиться с кем-нибудь своей бьющей через край радостью. Но с кем?

Вспомнив о шелковом платке Саннии, который он постоянно носил при себе, как правоверный носит священную книгу, он решил все рассказать ее платку.

Душа его жаждала уединения. Ему хотелось уйти куда-нибудь далеко, остаться наедине с собой, чтобы целовать этот драгоценный платок и долго-долго беседовать с ним. Но все уже вернулись из города и ужин был на столе…

Погруженный в свои сладостные грезы, Мухсин не слышал шума и суматохи.