Газету привозят в шесть двадцать восемь. Ковальчук получает первый экземпляр прямо из типографской пачки. В половине восьмого он кладёт его передо мной на заднее сиденье, не разворачивая полностью.

Объявление напечатано без ошибки и стоит в разделе фототоваров между проявочным бачком и экспонометром. Наборщик сохранил кавычки, точку и два слова о торге. Остальная полоса занята мебелью, детскими вещами, книгами и велосипедом, который хозяин готов обменять на баян.

Я читаю один раз и складываю газету. Три дня назад другой короткой строкой мы сообщили, что пропавший из‑под наблюдения западной спецслужбы очень важный для нее покойник все еще жив. Теперь оживший покойник назначает срочную встречу по непредвиденным обстоятельствам.

– Биндер назначал ее три раза. Два раза приходила Инге, один раз незнакомый мужчина в очках, тридцати лет, – напоминаю я майору.

– Лоренц получил время, – говорит Ковальчук. – Пипер будет видимым постом у остановки. Двое немцев работают в толпе, ещё один в диспетчерском пункте. Наш человек держит Вильсдруферштрассе. Вы будете в комнате над аптекой, второе окно слева.

– А вы?

– До десяти пятидесяти в служебной комнате на Фетшерштрассе. Оттуда есть телефон и семь минут до стройки. Потом еду к Биндеру, связь только условными сообщениями.

Он сверяет часы с приборной панелью и обнаруживает, что машинные отстают на полторы минуты. Ковальчук стучит пальцем по стеклу, будто механизм способен устыдиться и правильно выставиться, затем переводит их по своим.

– Встреча в одиннадцать. Машина входит во двор в одиннадцать пятнадцать. Биндер уезжает в одиннадцать двадцать. Не округляйте, – советует мне он.

У мясной лавки очередь уже заняла половину тротуара. Одна женщина с хозяйственной сумкой сходит на мостовую, пропуская навстречу мужчину со связкой деревянных реек, Ковальчуку приходится притормозить. Следом за мужчиной идёт мальчик и старается наступать только на светлые камни. Из открытого окна парикмахерской вместе с паром тянет горячей водой и одеколоном. На остановках люди держат газеты с нашим объявлением, но почти все читают спорт или сводку о весенних работах.

Ковальчук высаживает меня за два квартала от площади.

На Постплац ветер гуляет свободно, треплет афиши у драматического театра, гоняет обёртки вдоль рельсов и путается в проводах над трамваями. За площадью темнеет Цвингер, напротив, над зданием химического предприятия, висит знак с цветной молекулой – точно огромная модель из школьного кабинета.

Комната над аптекой принадлежит городскому транспортному управлению. Здесь стоят два стола, шкаф с маршрутными схемами и фикус, повёрнутый к окну лысой стороной. Служащую отправили проверять билетные ведомости в соседнем здании. Она оставила в кружке чай, на блюдце ложку и записку с просьбой не поливать растение, поскольку его уже полили в пятницу.

Серый «Вартбург» нашего человека стоит пока в переулке. Ещё двоих я не вижу и не должен видеть.

Киоскёрша выставляет сигареты, спорит с молочницей из‑за тележки и дважды поправляет плакат лотереи. На скамейке старик кормит голубей хлебом, который, судя по их недоверию, старше их самих. Две школьницы переписывают друг у друга домашнее задание, используя урну вместо стола. Площадь занята своими делами. В ней и предстоит мне заметить чужое внимание на уже знакомых лицах.

Из второго окна виден газетный киоск, часть остановки и вход в почтамт. На площади сходятся трамваи, люди меняют маршруты на ходу, перебегают через пути, останавливаются посреди дороги, когда вспоминают о забытом списке покупок. Киоскёр раскладывает новые пачки. Он быстро отделяет свежие номера от вчерашних и ни разу не смотрит на пальцы.

Телефон проверен, шторы оставлены так, как висели. На столе лежат мои часы, карандаш и настоящая ведомость трамвайных задержек. Если войдёт случайный служащий, я должен объяснить, что сверяю движение для советской делегации. За пятницу двенадцатый маршрут опоздал шесть раз, один раз из‑за плохо закрывшейся двери, остальные причины диспетчер записал неразборчиво. Насколько я могу прочитать их в ведомости.

До десяти тридцати площадь не предлагает ничего, что хотелось бы запомнить. Женщина возвращает продавцу газету, полученную без приложения. Два солдата спорят, кто должен идти за сигаретами. Пожилой мужчина дважды обходит киоск и наконец покупает журнал для садоводов, пока за почтамтом разгружают мешки.

Скрытых людей Лоренца я пока не нахожу. Один мужчина у цветочного лотка подходит по возрасту, но через минуту встречает жену и получает от неё свёрток с детской рубашкой. Девушка возле почтового ящика третий раз смотрит на часы, потом срывается с места к прибывшему трамваю. Когда каждый ожидающий кажется наблюдателем, поэтому работа уже начинает походить на плохой сон после короткой ночи.

В десять сорок пять звонит телефон.

– Проверка связи, – говорит Ковальчук.

– Слышу.

– На стройке без изменений. Измерительная машина вышла из заводского бокса по графику. Водитель отметился у диспетчера. Биндеру назвали время.

– Как принял?

– Спросил, можно ли взять все инструменты. Разрешили одну сумку.

Клаусу предстоит третий раз за неделю менять убежище, а его все равно беспокоит хороший трёхгранный ключ. Я почти улыбаюсь, но взгляд возвращается к киоску. Возможно, так проще думать о нём живым, с инструментами, обидой и привычкой проверять засов дважды.

– Следующий звонок только при изменении, – говорит Ковальчук. – В десять пятьдесят пять начинаем.

Когда трубка умолкает, я кладу её на рычаг и замечаю на пальцах газетную краску. Утром взялся за нужную полосу, хотя мог держать экземпляр за чистый край.

Такой след оставался на руках у архивистов из моей прежней жизни. К концу дня они вытирали пальцы дешёвым одеколоном и шутили, что чужие тайны плохо отмываются. Один из них когда‑то принёс мне папку по Дрездену и сказал, что в ней нечего ловить, ведь всё уже давно случилось. Я всё равно унёс её к себе и до ночи перечитывал протоколы.

Я вытираю пальцы носовым платком Соболева, но пятно только размазывается по ткани. За окном одновременно подъезжают два трамвая. Из первого выходит группа школьников с учительницей, из второго женщины с хозяйственными сумками и пожилой мужчина, прижимающий к груди коробку с тортом.

На часах десять пятьдесят две.

Без семи одиннадцать из подъезда у театра выходит женщина в сером плаще.

Это Инге, она все‑таки пришла. Но до этого момента ее было не видно, наверно, зашла в театр с другой стороны и сама изучала площадь через окно.

«Даже туда носит дефицит, который бывает у нее в отделе. Поэтому свободно заходит и выходит, как на вечеринку к Маргарите Тихоновне, – сразу понимаю я. – Договорилась сегодня с утра навестить знакомых в театре, что‑нибудь продала, как делает обычно. Очень ловкий ход, из театра открывается вся площадь, если занять правильную позицию».

Инге не направляется сразу к киоску. Сначала задерживается у театральной афиши, поправляет перчатку, смотрит движение трамваев на площади. За это время успевает снять площадь целиком – окна, остановки, машины, лица.

Потом присоединяется к густой толпе, вышедшей из трамвая и куда‑то мгновенно исчезает из поля зрения.

«Сделала первую проверку с выходом и запомнила людей на площади. Теперь поднимется еще куда‑то посмотреть или просто подождет немного?» – понимаю я.

Пипер появляется в десять пятьдесят пять. Коричневое пальто легко узнать даже сверху. Он покупает сигареты, хотя при мне не курил ни разу, потом выбирает место возле маршрутной схемы. Стоит слишком открыто для настоящей наружки. Инге должна заметить его, если придёт со стороны Прагерштрассе, и тогда решить, что заметила главное.

Инге вдруг появляется в виду возле почтамта. Она не выходит откуда‑то, а отделяется от потока, который до этого скрывал её от окна. Светлый плащ застёгнут, тёмная сумка висит на коротком ремне, волосы убраны под серую косынку. На руках тонкие перчатки, те самые, которые в магазине она советовала женщинам с хорошим пальто и плохой привычкой торопиться.