Дима собирается было возразить, но Маргарита уводит его на кухню. Вайс смотрит ему вслед и едва заметно проводит большим пальцем по ребру колоды.

– Вспомните за первой партией, – говорит он. – Здесь человек быстро обнаруживает, что именно он забыл.

Я сижу в средней руке и начинаю торговлю с Дитрихом. Восемнадцать он держит, двадцать тоже. Следующую цену я не называю и пасую. Лемке продолжать не хочет, Дитрих берёт скат, сбрасывает две карты и объявляет черви.

Играет он без риска. Я защищаюсь осторожнее, чем требуется, поэтому один раз задерживаю туза, который стоило отдать сразу. Ошибка выглядит правдоподобно, но сделать её оказывается заметно труднее, чем какой‑то правильный ход. Неопытный игрок смотрит только в свои карты. Опытный, решивший ошибиться, невольно проверяет, кто это заметил.

Вайс замечает. Он сидит без карт и записывает ход партии, не глядя на карандаш.

– Четыре встречи в Канаде, – произносит он. – Потом три в Москве и одна в Ленинграде. Так передали ваши рабочие?

В моей памяти нет Ленинграда. Советская половина серии целиком пройдёт в Москве. Исправление сорвалось бы с языка легче, чем название сыгранной карты, если бы я не был готов к чему‑то подобному.

– До городов цеховая разведка пока не добралась. Все города я узнаю потом, – отвечаю Вайсу.

– Странно. Ведь число она знала, – продолжает незаметно для всех настаивать Вайс.

– Числа проходят через шум лучше названий городов, – пожимаю я плечами.

Дитрих требует карту. Я кладу семёрку и только после этого понимаю, что Вайс назвал ложное расписание без всякой попытки сделать ошибку случайной. Проверка заняла две реплики и не дала ему ответа. Она дала другое. Пока он говорил, я не потерял ни одной вышедшей карты.

Дитрих набирает шестьдесят два очка и пересчитывает взятки второй раз.

– Два очка, – говорит он. – Если бы я знал, положил бы другую карту.

– Если бы вы знали, партия была бы не нужна, – отвечает Лемке.

Вайс записывает результат мелким почерком. Цифры стоят ровно, фамилии сокращены до первых букв.

Следующим сдаёт Дитрих. Лемке отказывается от торговли сразу. Вайс называет восемнадцать. Я держу, тогда он поднимается до двадцати.

Здесь можно уступить. Вайс получит прикуп и весь остаток партии будет показывать ровно столько, сколько сочтёт нужным. Я буду следить за его картой, потому что собственная игра для меня опаснее. За каждым моим ходом останутся цифры, которые Дима не ждёт от Соболева, и взгляд человека, пригласившего меня именно ради подобной проверки.

– Держу.

– Двадцать два.

– Держу.

Вайс пасует без задержки, словно более высокая цена ему никогда не требовалась.

В прикупе у меня лежат трефовая девятка и бубновая семёрка. Обе я оставляю, из прежней руки сбрасываю две слабые карты и объявляю трефы. Рука хорошая, но не настолько, чтобы играть без счёта.

Первые взятки проходят быстро. Лемке защищается прямолинейно. Вайс дважды задерживает старшую карту и вынуждает меня раньше времени расстаться с одним из валетов. Он играет так, чтобы правильный ход каждый раз оставлял мне худший следующий выбор.

На третьей взятке Вайс спрашивает, назвали ли чехи даты матчей.

– Только число матчей, – упрямо я стою на своем, не собираясь давать ему новую информацию.

– Вы доверяете таким сведениям? – теперь он меняет направление вопросов.

– Более‑менее, – неопределенно отвечаю я. – На заводе сначала проверяют источник.

– А если источник недоступен? – упорно не унимается Вайс.

Лемке кладёт карту и смотрит на меня. Пауза уже относится не к разговору, а к игре.

– Тогда не строят по его словам схему, – быстро нахожусь я.

– Но запоминают ее, – говорит Вайс.

Он накрывает мою десятку тузом. Реплика остаётся на столе вместе со взяткой. Дитрих просит не обсуждать источники до пирога, поскольку Маргарита Тихоновна решит, что мы подозреваем её дрожжи.

После пятой взятки он начинает объяснять Пал Палычу, почему ничья всё же была моральной победой. После шестой Маргарита ставит на край серванта пирог и предупреждает, что карты не дают мужчинам права остудить его.

Вайс не поддерживает ни спор, ни просьбы объявить перерыв.

– Закончим партию, – решает он за нас всех, при этом хорошо видно, что его слово в этом доме самое основное.

Седьмую взятку я забираю. У меня сорок два очка и три карты. Трефовый туз, пиковый туз и бубновая семёрка. Старшие козыри вышли. Трефовые десятка и семёрка остались у Вайса. Я видел достаточно, чтобы знать это, но не должен видеть столько по версии человека, которого три года не удавалось усадить за скат.

В дверь звонят.

Маргарита уходит открывать. Никто за столом не двигается. Лемке складывает свои три карты веером, Дитрих смотрит на пирог, Вайс держит карты в левой руке и ждёт моего хода.

В гостиную вдруг входит Инге. На ней светлый плащ, в руках плоская коробка и коричневый пакет с названием магазина. Увидев меня, она задерживается на пороге не дольше, чем требуется для узнавания лицу.

– Надеюсь, платок не успели помять, – говорит она, быстро узнав меня.

– До Москвы ему ещё далеко, – отвечаю ей весьма благосклонно.

Ведь она красивая женщина и работает в симпатичном месте, а я ни в чем ее не подозреваю. То есть не должен, если Биндер мне не рассказал про нее и всю сеть. Так должен ответить всякий нормальный мужик, с которым красивая женщина заговорила первой.

– Тогда у него всё впереди.

Маргарита забирает коробку и сразу начинает спорить о размере чулок. Дитрих поворачивает голову к женщинам. Лемке остаётся над картами, но тоже слушает цену товара. Только Вайс не смотрит в сторону Инге.

Она достаёт из пакета пачку фирменных сигарет с белым фильтром.

– Это заказывал Генрих Оттович.

– Положите рядом, – говорит Вайс.

Инге подходит к столу со стороны серванта. Круглое зеркало над ним показывает её руки и левую половину лица Вайса. Между квитанцией и целлофаном на мгновение появляется край серебристой монеты. На ребре проходит хорошо видная косая зарубка.

Увидеть её можно, только оторвав взгляд от стола. Не увидеть – означает уйти без единственного предмета, который связывает Инге с Вайсом после свидетельства Биндера.

Я чуть переношу вес на левую сторону. Плечо отзывается тупой болью, зато зеркало целиком попадает в поле зрения. Вайс сам поставил мой стул так, чтобы для данного движения нашлось правдоподобное объяснение.

Я перевожу глаза на его отражение и возвращаю их к картам.

– Ваш ход, Андрей Николаевич, – говорит Вайс.

Он не повышает голоса. Дитрих всё ещё обсуждает цену чулок, Лемке поправляет карты, Инге кладёт пачку возле стакана с минералкой. Пауза получилась чуть длиннее карточной и короче той, которую заметил бы обычный гость, но Вайс ее заметил.

Я хожу трефовым тузом.

Вайс может положить семёрку и оставить меня без нужных очков. Вместо неё на сукно ложится трефовая десятка. Лемке добавляет червовую восьмёрку. Двадцать одно очко переходит ко мне.

На следующем ходу Вайс бьёт моего пикового туза трефовой семёркой, затем забирает последнюю взятку бубновым тузом. Лемке переворачивает мои карты, складывает очки и касается карандашом листа.

– Шестьдесят три, – произношу я.

– Вы знали раньше него, – говорит Вайс.

– Я видел свои взятки.

– И мои.

Он произносит свои слова без нажима. Дима возвращается с ножом и спрашивает, кто выиграл. Лемке отвечает за меня.

– Николаич? – Дима ставит нож возле пирога. – Три года отказывался и молчал, что умеешь играть.

– При шестидесяти трёх очках умение легко перепутать с удачей, – объясняю я.

Диме моего объяснения хватает. Вайс записывает шестьдесят три и проводит черту под числом.

Инге передаёт Маргарите сдачу, застёгивает кошелёк и прощается с комнатой. Вайса она не выделяет ни словом, ни взглядом. Возле меня снова задерживается, поправляя перчатку.

– Если командировку снова продлят, достаньте платок из бумаги. Шёлк не любит долгих складок, – ровно говорит она.