А о восприятии.

Встречаются — в любом уголке планеты — люди с неброской, заурядной внешностью. Сплошь и рядом. И бывают люди, которые чувствуются, точно картон. Декорация. Он (она) есть: функционирует, двигается, разговаривает.

Но что-то там внутри, как в песне: «Сердце — пламенный мотор», — вышло из строя. Или дело в душе? Дух, сердце, душа, нутро, сущность, называйте, как хотите. Вот это внутреннее — не горело больше огнем жизни.

Печальное зрелище. Ты смотришь и понимаешь: не всегда этот «кусок картона» был таким. Он тоже надеялся, радовался и горевал. Испытывал волю к жизни.

Шло время: день за днем в беспрестанной борьбе за существование. Мечты отставлялись в сторонку, в самый дальний пыльный угол. Радостей оставалось всё меньше. Беды валились одна за другой.

Человек тянул на себе всё, сколько мог. А затем его внутренний стержень дал трещину.

Начал крошиться: новый счет, который нечем оплачивать — минус кусочек; впалые щеки жены и матери, что живут впроголодь — отпал ещё осколок; безысходность от того, что не можешь позволить самую дешевую обувку купить малышу — и ещё частичка отвалилась.

И в очередной из дней, на какой-нибудь сущей бытовой (для других) мелочи он подломился.

Обстоятельства сломали его. Остались: внешняя оболочка и лоскуты прежней личности.

И обязательства. Ещё, наверняка, долги.

Хотя какой-то фрагмент совести сохранился. Иначе не полез бы в огонь сторож Чан, и не раскаялся передо мной и мамочкой.

Когда его привлекут к ответственности, что будет с его семьей?

Здесь к семьям преступников нередко очень плохо относятся. Тычут пальцами, выкрикивают угрозы и пожелания убраться из их «приличного» района, где «таким не место».

Окей, мы отвезем конверт его родным. Те, узнав, что господин Чан арестован, обрадуются? Примут с благодарностью наш щедрый жест помощи?

Не знаю. Но что-то мне подсказывает, это будет тягостная встреча с долгим послевкусием желчи. Во рту, в душе…

— Господин Чан, — не прерывая навязанного зрительного контакта, эта ворона задала самый важный вопрос. — Это вы подожгли павильон?

Я добавила во взгляд и в голос столько нажима, что даже мамочка вздрогнула.

Перестаралась.

Этот человек и без того уже был сломлен. Хватило бы меньшего…

Он начал говорить, перемежая слова с кашлем. Прямую речь из-за вынужденных пауз я приводить не стану. Перескажу, короче и быстрее.

Господин Чан потерял себя, как личность. Но не настолько, чтобы на тяжкое преступление подписываться.

Всё, что он должен был сделать — это «забыть» запереть ворота и отлучиться на часок. Его — ворона уточнила — не просили как-то дать знать, что павильон пуст, съемки завершились.

Ему заранее прислали пейджер. В «нужный» день и час на него пришло сообщение: «Твой сын заболел». Номер отправителя не определился.

Я отметила, что кто-то не пожадился на дорогую модель. В ранних же только номер отправлялся. И затем с цифровыми кодами вышли модели. А те, что с текстом, прямо-таки опоздали с появлением. Ведь уже вышли мобильные телефоны, и пейджер с текстом стал «не конкурент».

По-моему, поздние модели пейджеров не окупились. Но это не точно, да и не важно.

Причина для недолгой отлучки была прописана в сообщении довольно приемлемая. То есть, вопросы точно будут, но человечный работодатель поймет и не осудит.

Все указания Чан получал в виде посылок (но никогда в виде рукописного текста). Только самая первая встреча, когда его и поймали на крючок (приманка — денежка, ничего нового в подлунном мире), прошла лично. И то — с посредником.

Куцее описание сторож выдал, но от него толку чуть. Темные очки, маска на лице и неоново-желтая толстовка с невразумительным салатовым принтом, на которую, сам того не желая, пялился Чан.

Короткие черные волосы, обычное телосложение, средний рост — всё описание. Даже руки типчик прятал в карманах.

Единственное, что разглядел сторож — это шрам на мочке уха. Недавний, ещё не заживший до «побеления». Как если бы там была серьга, и её «с мясом» выдернули, прямо через плоть.

Ну такая себе подробность, если честно. Лучше, чем ничего с кислотный принтом.

Сразу после получения сигнала Чан отпер павильон и ушел. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, а в здешних реалиях Варвару бы в фундамент одной из новостроек закатали.

Чан не знал про Варвар, но не хотел закончить в кубометрах бетона.

Поджигателей он описать, сами понимаете, не мог. Даже не знал, сколько их всего было. Один, два, бригада?

Чан хотел жить, и потому не оглядывался.

В тот миг, когда он сказал о желании жить, сторож засипел, схватился за грудь и начал задыхаться. Его лоб покрылся капельками пота. Ещё через пару мгновений он откинулся на подушки — без сознания и с побелевшими губами.

Подключенные к нему мониторы словно взбесились.

— Врача! — раздался зов Мэйхуа.

Ещё она оттянула меня от постели больного. Схватилась за мою руку так цепко, что там потом выступили синяки.

Белые халаты набежали оперативно. Нас с мамой выставили из палаты без деликатности. И без дежурных улыбок, отчего даже ворона поняла: всё очень плохо.

Каталку с господином Чаном повезли по коридору.

— Нужна операция, — подбежала к маме медсестра. — Экстренно. Разрыв аорты. Согласия семьи ждать нельзя.

Мэйхуа кивнула. Это не просто знак вежливости: она подтверждала, что счет за операцию будет оплачен.

Чуть позже сотрудница вернулась.

— У господина Чана есть родственники? — спросила она. — В карте указана неполная информация. И вы первые, кто его навестил после госпитализации.

— Есть, — коротко ответила мамочка. — Уточню их контакты и найду вас.

Дальше всё несколько смазано: мама кому-то звонила, что-то говорила… Я же застыла, как изваяние.

Потому как осознала: довела сторожа Чана до его нынешнего состояния эта ворона. Моё давление. Моё стремление докопаться до истины.

Нагрузка от вдыхания всей той дряни на пожаре, гипоксия и термический ожог вдобавок. Переживания за семью — стресс.

И этот стресс кратно усилился моими стараниями.

А ведь мог бы человек полежать под наблюдением несколько дней. Оправиться, спокойно и без лишней нервотрепки.

Не истекать сейчас кровью на операционном столе…

Да, я имела право знать.

Я должна была знать! Эти твари зажгли не только (условную) спичку, но и праведный гнев в вороне. Они покусились на часть Бай Хэ — мою драгоценную студию.

Но разве что-то изменилось бы от пары дней ожидания?

Теперь уже поздно гадать. Чан на операции. Не факт, что выживет.

Обнять жену. Поиграть с сыном в мяч. Подставить руку, чтобы старенькая мама оперлась.

Сможет ли он это сделать — ещё хотя бы раз?

Так. Хватит. Я поняла, что тону. Повышенное чувство ответственности утопит меня в чувстве вины.

Допустим, мы отмотаем время вспять. Эта ворона не будет знать о возможных последствиях.

Задам ли я снова те же вопросы?

Очевидно — да.

Чужой человек, соучастник преступления, с одной стороны. Дело моей (пока что коротенькой) второй жизни — с другой. Выбор как бы самоочевиден.

Значит, какой смысл терзаться? Ждем, вбирая крупицы маминого самоконтроля. Переплетение наших с ней пальцев крепче, мне кажется, Великой стены в периоды её возведения.

Лучше попросить Мироздание за дядечку. Здоровья ему пожелать. И верить в докторов.

И только я настроилась на обращение к Мирозданию…

— Операция продлилась сорок минут. Кровотечение в области разрыва было слишком сильным. Врачи сделали всё возможное. Нам очень жаль…

Там были ещё какие-то детали, медицинские термины…

Всё это доносилось, будто сквозь шум водопада.

Эта ворона стояла как бы в куполе равномерно падающей воды.

В осознании: я убила человека.

Меня накрыло этим ровным белым шумом абсолютного бессилия: отменить всё случившееся, откатить события, сделать хоть что-то, чтобы избежать многопудового: «Нам очень жаль». Как гранитной плитой…