Заключённый камеры сорок три, доставленный сюда рано утром, успел провести здесь всего пару часов, когда неслышно подошедший охранник отворил дверь. Толстый серый ковёр в тюремном коридоре прекрасно гасил звуки шагов.

— На выход.

Пешая прогулка по мрачным коридорам с низкими сводчатыми потолками закончилась для молодого узника в небольшом, скудно обставленном казённой мебелью кабинете. За письменным столом пили чай двое жандармов: пожилой полковник и молодой ротмистр.

— Заключённый номер сорок три доставлен, ваше высокоблагородие, — доложил сопровождавший и после небольшой паузы добавил: — Господин полковник, Юсупов и Второв на допрос просятся.

— Толстосумы подождут — у нас сейчас разговор поинтересней будет. Проследи, чтобы нам не мешали, — улыбнулся полковник, а затем, взглянув на доставленного, предложил: — Присаживайтесь. Обождите одну минуту — мы сейчас закончим. Чаю хотите? У нас и бутерброды есть?

Арестант смерил их мрачным, презрительным взглядом и промолчал. Молодой ротмистр в ответ на этот взгляд лишь коротко хохотнул, хотя глаза его оставались при этом какими-то мёртвыми и безжизненными, а полковник продолжил говорить как ни в чём не бывало.

— Нашёл я там очень толковых ребят — в натуре красавчики. Умные, честные! В общем, идеальные кандидаты. Надо их подвести к министру финансов и надавить, чтобы принял на стажировку. Пусть опыта набираются да приглядывают, чтобы денежки государственные налево не уходили. Будет замена этим проворовавшимся чинушам, а нам — опора и поддержка в будущем.

— Молодец, — похвалил ротмистр безразлично, причём безо всякого почтения к старшему по возрасту и чину коллеге.

— Ну хватит уже, Егор! Встряхнись! Я тебе реально сочувствую, но нельзя же так… Жизнь не закончилась. Оклемается ещё Ленка и родит тебе нормально… Наша супераптечка сказала же, что здорова она, а психике просто время надо…

Ротмистр помолчал немного, а затем тихо признался:

— Юра, я когда узнал, что ребёнок погиб, то в первый момент вообще соображать перестал, а потом вдруг подумал: это и к лучшему, так как не мой этот ребёнок, а того поляка… Представляешь? Самому противно от этой мысли стало, словно в дерьме вымазался… Но один хрен, видать, сидит внутри меня что-то такое гаденькое и мерзкое…

Полковник бросил быстрый взгляд на застывшего в дверях арестанта и урезонил:

— Мы вроде как не одни, Егорушка.

— Да похер мне.

— Не обезьянничай — это моё выражение, — улыбнулся полковник, пытаясь, видимо, разрядить обстановку, но его собеседник проигнорировал эту попытку.

— Кто я там теперь по твоей терминологии получаюсь? Чёрт какой-нибудь?

Несмотря на серьёзность момента, полковник не выдержал и рассмеялся:

— Малой, ну ты опять, в натуре? Чё за навесы? Устроил тут… Если за каждую мысль людей в гадскую среду определять… — он резко изменил свой тон. — Нет, Егор, я тебе уже говорил и опять повторю: это дьявол тебе эти мысли нашёптывает. Не слушай ты его, и всё у вас хорошо будет. Я в этом не сомневаюсь.

— Спасибо, Юра, может, ты и прав… — Егор вымученно улыбнулся. — Ладно, давай работать. О чём ты говорил?

— Ну ты даёшь… За пацанов этих перспективных…

— А, ну да… Это дело, конечно, хорошее, я не спорю, — согласился молодой ротмистр. — Но сколько их там? Капля в море. А времени ты сколько на это убил⁈ Пора этот отбор на поток поставить, чтобы в каждом министерстве таких ребят всё больше и больше становилось. Тесты, может, какие для них придумать? Надо с психологами проконсультироваться — пусть разработают, а мы уже с финалистами будем разговоры разговаривать.

— Соображаешь. Так и сделаем. Точнее, ты сделаешь, — полковник отметил что-то в небольшой записной книжечке и взглянул на застывшего у дверей заключённого номер сорок три. — Так, теперь с вами, молодой человек. Вы уж нас простите, что пришлось вас в такой спешке аж из самого Тифлиса везти, но дело не требует отлагательства. Да вы проходите, присаживайтесь, Иосиф Виссарионович, или вы предпочитаете обращение Коба?

Будущий вождь народов сверкнул на них глазами и продолжил хранить гордое молчание.

— Присаживайтесь, Иосиф Виссарионович, — с нажимом повторил полковник, и молодой узник Петропавловской крепости подчинился.

— Давайте мы с вами сразу проясним ситуацию, — предложил Юрий Андреевич. — Нас не интересует ваше прошлое: ни побег из ссылки, ни участие в революционной деятельности — разговор пойдёт исключительно о будущем.

Погода портилась. Резкий прерывистый ветер уже несколько раз пытался сорвать с головы Егора форменную фуражку, но ему каждый раз удавалось удерживать её на месте. Наконец, Егору надоело, и он просто снял фуражку, пристроив у себя на коленях. Юрий Андреевич последовал его примеру.

Сталин согласился с их предложением, и они отвезли его на полигон к бывшим соратникам по подпольной работе. Теперь Егор с Юрием Андреевичем возвращались в лёгком открытом экипаже в штаб службы безопасности империи.

Старик некоторое время молчал, уставившись в спину кучера, но в конце концов всё же поделился одолевающими его сомнениями:

— Как думаешь, его слову можно верить?

Егор сразу понял, о ком идёт речь, поэтому ничего не стал уточнять и после недолгого раздумья ответил:

— Скорее всего, нет. Он рано или поздно затеет свою игру. Сталин — большой мастак различных интриг, иначе никогда бы в жизни не долез туда, где был. Да и вообще, как только он освоится, то схавает нас обоих и даже не заметит.

Юрий Андреевич хмыкнул и кивнул, явно соглашаясь с услышанным.

— Я тоже так думаю. Пусть пока набирается опыта, а там посмотрим.

Они опять надолго замолчали, и уже возле самого штаба Егор лениво сказал:

— Смотри, заделали наконец эту яму. А почему только одну? Вон там, дальше, такая же…

Действительно, на месте глубокого провала посередине дороги темнела свежеуложенная брусчатка.

Юрий Андреевич взглянул на него, отвлекаясь от своих размышлений, потом привстал, пытаясь разглядеть что-то впереди, но в этот момент их экипаж поравнялся с отремонтированным участком дороги и раздался оглушительный мощный взрыв, от которого тут же вылетели стёкла ближайших домов.

Экипаж разорвало на части, а куски тел трёх человек и лошади разбросало по округе.

Графа Белова и графа Иванова похоронили с воинскими почестями в Лазаревском некрополе Александро-Невской лавры. Несмотря на титулы и известность, которую оба приобрели в Санкт-Петербурге, проводить их в последний путь пришло совсем немного людей. Помимо вдовы графа Иванова и графинь Беловых, тут были поручик Ширяев, поручик фон Медем, получивший свой чин буквально на днях, титулярный советник Зимин, хорунжий Халин, десяток крепких парней из спецназа и одна молодая баронесса, пожелавшая скрыть лицо под густой чёрной вуалью.

Правда, перед самым погребением людей неожиданно стало гораздо больше. Полсотни казаков из Собственного Его Императорского Величества конвоя быстро рассредоточились по кладбищу, и к пустой пока ещё могиле неторопливо приблизилась целая процессия царственных особ с многочисленной свитой.

Император и Самодержец Всероссийский долго молча стоял над гробом графа Белова, затем повернулся и так же, не говоря ни слова, медленно зашагал к выходу.

Иосиф Джугашвили что-то быстро писал, сидя за маленьким столом в своей крохотной одноместной комнате, когда дверь распахнулась и один из охранников буквально влетел в помещение.

— Быстро за мной. Тебя графиня Иванова видеть желает. Скорее, чего копаешься?

Иосиф Виссарионович отложил перо и встал из-за стола. Дорога не заняла много времени. Графиня ожидала его в небольшом кабинете на первом этаже. Тут же находился и комендант лагеря штабс-капитан Юрченко, но стоило Сталину войти, как молодая женщина в чёрном до пят плаще и с траурной вуалью на лице повернулась к коменданту и попросила:

— Оставьте нас, штабс-капитан. И проследите, пожалуйста, чтобы нам не мешали. Дело государственной важности.