Перед самым отъездом тетушки Ли, помогая ей уминать одежду в сундуке, Мирэ спросила совета: признаваться ли отцу Басили в том, что теперь она прислуживает шаманке.
– Да ты и слов таких не знаешь, чтобы по-русски покаяться, – заметила тетушка Ли. – А по-корейски отец Басили не понимает. Не твоя вина, если он не узнает.
С этим рассуждением Мирэ согласилась. Покаяться же решила напрямую божественному отцу Есу – он-то понимает на всех языках, – но сначала вознесла благодарственную молитву Матери Марии. Ведь это она направила мудан в дом тетушки Ли. Одна беда – икон в доме теперь не будет. Что ж, станет молиться в церкви.
В день отъезда Мирэ хотела проводить хозяйку на вокзал, но Гюн и Кеми в один голос стали ее отговаривать. На вокзале солдат и беженцев как мух в выгребной яме – живой обратно не вернешься, в лучшем случае – очнешься за грязной занавеской в публичном доме на Миллионке, стращали они. Мирэ вспомнила свою вылазку в порт за углем и содрогнулась. Наверное, и в главную церковь тогда лучше не ходить, тоже ведь не близко. Можно молиться и в слободской.
Все устраивалось наилучшим образом.
С утра Мирэ бегала в слободскую церковь молиться, а потом целый день помогала шаманке по хозяйству: стирала, убирала, готовила. Старалась не думать о том, как низко пала: жена учителя, из семьи ремесленника, прислуживает женщине из подлого сословия[60]. О том, как подметала двор у кисэн, никто не знал, да и случилось это лишь однажды и далеко отсюда. А о том, что в доме семейства Ли обосновалась шаманка Танчон и жена учителя Кима осталась при ней, знала вся Корейская слобода. И священнику Михаилу из корейцев, которого в слободе называли Микау, служившему в слободской церкви Святого Иннокентия, это тоже было наверняка известно. Но ему ничего объяснять не надо. Он и без слов все понял. Это русским все нужно выразить словами, а у корейцев есть нунчи[61] – способность читать по глазам. Не было бы нунчи – не уцелеть бы Корее в тисках между Китаем и Японией. А Мирэ сейчас нужно выжить между карающим отступников небесным отцом Есу и всевидящими духами, дождаться мужа – без него она, как лодка без паруса и весел, и главная ее задача – не пойти на дно.
Но если быть честной, при шаманке Танчон жить стало лучше и легче, чем при тетушке Ли. Весть о точности ее предсказаний гуляла по слободе кругами. Особенно когда прямо накануне нового, 1918 года от рождения Есу в порт вошел военный корабль под японским флагом, и флаг этот был размером с одеяло – чтобы даже подслеповатые не усомнились в его национальной принадлежности: теперь это не русский «Орел», захваченный тринадцать лет назад в Цусимском сражении[62], а японский броненосец «Ивами». Корейскую слободу охватил страх, но Танчон уверяла, что японцы не осмелятся пока хозяйничать здесь, как в Корее. Обитатели слободы, что обратили внимание на слово «пока», искали возможность уехать, но это были в основном те, у кого не было российских паспортов. Те же, кто пустил здесь корни, считали, что подданным российского ли, советского ли государства ничего не грозит. Тем более когда через день после появления японцев в бухту вошел британский корабль.
Желающих узнать о своей судьбе в наступающем году Земляной Лошади в слободе было предостаточно, потому еда в доме не переводилась. И дрова тоже. А в такое тяжелое время о чем еще можно мечтать?
Танчон была родом из провинции Хамгёндо, как и семья Мирэ, но покидать родные места не собиралась. Многие из тех, кто по крайней голодной нужде оставлял землю своих предков, выкапывали из могил кости родителей и забирали с собой, сложив их в горшки для кимчи. А как уехать из родных мест шаманке, если в нее вселяется дух покойной бабушки, которую съел тигр-людоед? Ведь даже неизвестно, в какой чащобе лежат ее незахороненные косточки. Тигр напал на бабушку – была она еще и не бабушкой, а вполне молодой женщиной, – когда та шла к колодцу за водой. Соседки видели, как тигр утащил добычу в горы, преследовать его побоялись. Так и осталась бабушка без могилы.
Танчон страшилась бабушкиного гнева. Когда в двенадцать лет у нее началась шаманская болезнь[63], Танчон воспротивилась было судьбе и отказалась слушать являвшуюся ей во снах бабушку, каждый раз затыкала уши. Оно и понятно: если ты не принадлежишь к шаманскому роду по рождению, переходить по доброй воле из категории честных людей в подлое сословие не захочется. Тогда бабушка пригрозила непокорной внучке: если та и дальше будет противиться, то умрет до замужества и станет духом отхожего места – незавидная судьба всех умерших незамужних девиц. К тому же бабушка показала свою силу – поведала внучке о грядущем приходе в деревню духа оспы и объяснила, как защититься от него.
Дух бабушки был могуч, а съевший бабушку тигр, видно, усилил его, – и Танчон не бедствовала. Не ходила по окрестным деревням с предложением своих услуг – люди сами текли к ней рекой. Приходили даже мужчины – предлагали себя в мужья-пансу. Но дух бабушки заводить мужа запретил, велел удочерить девочку, и Танчон купила себе десятилетнюю юницу у бедной крестьянской семьи.
Названая дочь оказалась шустрой и смышленой. Танчон хотела передать ей свое ремесло – но не судьба.
Все шло своим чередом, пока однажды в дом не пожаловал очкастый японец в белом мундире. Явился с переводчиком, сказал, что он ученый и изучает корейских шаманов. Добавил, что много про Танчон слышал и хочет присутствовать при обрядах. Разве Танчон могла сказать «нет» новой власти? Велела дочери принести лучший столик и подать угощение. Японец сел, но есть не стал, разложил листы, чернильницу и кисточку – записывать.
Духу бабушки инородный гость не понравился, и чернильница опрокинулась на записи, и даже мундир у очкастого испачкался. Японец извинился, встал, поклонился и вышел. Но на следующий день снова пришел. В чистом мундире, с чистыми листами и несколькими очиненными карандашами. Карандаши у него все время ломались, но ученый оказался упорным. На третий день пришел с глазастым черным ящиком. И только Танчон вызвала дух бабушки, как японец поджег какую-то штуку, шипевшую, как клубок змей, и излучавшую свет ста свечей, и начал чем-то щелкать, глядя в тыльную сторону ящика.
Дух бабушки оцепенел внутри Танчон и никак не хотел перемещаться из ее тела обратно в корзинку. А потом велел Танчон уезжать из родных мест в Ёнхэчжу – Морозную северную землю[64].
Духу нельзя перечить. Танчон собралась, забила ворота досками, взяла дочь и двух проводников-носильщиков и отправилась в путь. Чем хорошо быть шаманкой – на твой дом, кроме духов стихий, никто не позарится.
Путь через горы был неблизким и нелегким. Остаться незаметной и для корейских партизан, и для японских солдат, за партизанами гонявшихся, – задача непростая. Но Танчон справилась – держала всех четверых невидимыми для окружающих. Оплошала, когда оказались уже на русской территории, – не знала, что тут промышляют бандиты-хунхузы. Успела только себя скрыть из картины явленного мира. Магические предметы и корзинку, где обитал дух бабушки, она всегда носила сама и никому не давала к ним прикасаться, и они тоже уцелели. Проводников же хунхузы убили, а дочь и пожитки забрали с собой.
По наитию Танчон добралась до ближайшей деревни, оказавшейся корейской, хоть и называлась по-русски – название Танчон выговорить не могла. В деревне своей шаманки не было, а была лишь русская церковь, и все отцы семейств были крещеными, но это не помешало их женам просить шаманку исполнить обряды поминовения умерших и избавления от злых духов. Потом выяснилось, что шаманки не было не только в этой деревне, но и в соседних – и Танчон трудилась с утра до вечера, восстанавливая утраченную связь жителей с духами рода и устанавливая ее с духами местности.
