Впрочем, она и не искала. Карина не анализировала мир вокруг себя, она скорее его чувствовала, и жила впечатлениями и импульсами. Вот и от этой, первой их встречи, ей запомнились только весёлые хулиганские глаза, окружённые глубокими морщинами, седая проседь на тёмных волосах и несочетаемо-мягкий для таких резких черт лица, очень приятный голос.
– Что вы думаете о моем ученике? – почему-то спросил он Карину, хотя очевидно её не знал, да и она никак не могла вспомнить, кто он такой.
– Паша – классный! – с готовностью начала отвечать за неё Инна. – Это мощно рассказанная история, это так невероятно смело, нешаблонно, агрессивно. Рушит все каноны, это же очень важно – уметь ничего не бояться… Такая творческая свобода, эпатаж… У Паши этому можно учиться…
Карина пожала плечами и про себя подумала, что Паше, возможно, нужно лечиться. Но вслух она это не произнесла, в том числе потому что была занята корзиночкой – нашла сбоку пирожного кусочек сажи и пыталась вилкой его отковырнуть. Но неизвестный Юрий Сергеевич испытующе на неё смотрел, и взгляд его был очень благожелательным. Так что, скорее всего, её мысли он читать не умел.
– Вы журналист? – спросил он и улыбнулся – улыбка у него была хорошей: не наглой, ненавязчивой, дружелюбной.
– Да, – улыбнулась Карина в ответ.
– И вы с блокнотом, как необычно… – он осторожно коснулся мизинцем красной книжки на столе. – Сейчас редко кто пишет от руки.
На мизинце у него, Карина заметила, была необычная печатка – с каким-то иероглифом. Довольно тонкое для мужчины запястье переплетено грубым кожаным браслетом, а потёртая джинсовая куртка небрежно наброшена на синюю, под цвет хулиганских глаз, футболку. Карина подумала, что этот загадочный Юрий Сергеевич напоминает ей то ли парня из двора, в которого из-за умения исполнить на гитаре три песни группы «Кино» были влюблены все девчонки, то ли малоизвестного рокера из 90-х, который лет двадцать назад после концерта забыл переодеться. Да, что-то в нём было неисправимо подростковое и именно из её недавнего, провинциального прошлого. И ещё он постоянно поправлял седеющую прядь волос, спадающую на лоб, рукой зачёсывая её назад.
– Да, я иногда записываю… свои ощущения, – кивнула она.
– И какие у вас сегодня… ощущения? – поинтересовался Юрий Сергеевич, наклонившись ближе к ней и продолжая приветливо улыбаться.
– Он ваш ученик? – спросила Карина и растерянно пожала плечами. – Врать не хочется. Обидеть тоже не хочу. Просто не буду ничего писать.
– Это очень милосердно, – по-доброму засмеялся он.
– Юрий Сергеевич! – подлетел к ним Паша, словно почувствовал, что говорят именно о нём. – Рад, рад, как круто, что вы пришли!
– Ну как я мог не прийти, – серьёзно ответил тот, быстрым движением обнял молодого режиссёра, а потом отстранил его от себя и так же по-отечески, как и остальные, сжал его худое плечо. – Ты сделал большой шаг вперёд, дорогой. Ты молодец.
– Он кто? – одними губами произнесла Карина.
– Ты чего? – удивилась Инна и жарко, обдавая Карину неприятным запахом кислого вина, зашептала ей в ухо. – Это же Савёлов! Режиссёр, бывший худрук этого театра. Он был мастером на курсе у Паши.
Юрий Савёлов что-то говорил своему ученику, вроде бы его хвалил, но Карина не уловила смысл сказанного – их столик неожиданно стал центром притяжения, словно гудящие осы начали кружить вокруг улья. Инна радостно и хищно смотрела по сторонам – как ящерица, вокруг которой оказалось несметное количество разнообразных насекомых, а она не знала, кого бы лучше схватить, чтобы был пожирнее.
Из всех окруживших их маленький столик Карина тут же узнала ведущую театральной программы на главном городском канале – Жанну Яворскую. Это была женщина с вытянутым лицом, кудрявыми непослушными волосами, некрупными глазами и горбатым носом, который по телевизору казался орлиным, а в жизни – каким-то ястребиным и пугающе некрасивым. Хотя впечатление она производила дамы ухоженной и крайне в себе уверенной: взгляд её уничижал собеседника сразу, отец её возглавлял какой-то вуз, а её программа «котировалась» среди местных чиновников, но особенно – среди тусовки избранных. Редкий «беспремиальный» театр мог надеяться, что Жанна соизволит принять их приглашение и снять трёхминутный сюжет, который в принципе и посмотрели бы несколько сотен человек – рейтинги у программы были ниже некуда. Но её приглашение на премьеру было обязательным питерским ритуалом.
Из-за спины Жанны периодически выплывал смешной увалень, кажется, его звали Аликом, лет ему было около полусотни, лицо его было небритым и помятым, а вид – всегда добродушным и чуть отстранённым. Он работал пиарщиком модного креативного пространства, и Карина заметила, что он болтался на каждой театральной премьере, хотя к театру вроде бы прямого отношения не имел… Зато он всех радостно обнимал и с удовольствием со всеми пил.
Очень тихо и почти незаметно к ним подошёл пухлый дедушка с пегими усиками и ржавыми волосами, в светлой клетчатой рубашке, которая едва сходилась на его круглом животе, а короткие брюки держались на нём только с помощью подтяжек, напоминавших лямки от парашюта. Вид у него был – вредного профессора, который обязательно студента завалит – не ради правды, а за просто так и со скорбным видом. Карина помнила, что он когда-то преподавал у Инны. И, вроде бы, именно он когда-то и завалил её на экзаменах.
Рядом с этим вредным профессором вдруг оказался огромный и шумный артист, лохматый и дикий, похожий на пьяного медведя. Он размахивал руками и, очевидно, пил довольно беспощадно – и к себе, и к окружающим. А в девяностые годы он абсолютно точно снимался в бесконечных ментовских сериалах – Карина часто их смотрела для фона, делая после школы домашку.
– Сюжет будет скорее благожелательным? – раздался рядом заискивающий и даже жалкий голос Паши.
Нить разговора она постоянно теряла – к ним подходили всё новые и новые люди, шум вокруг нарастал, да и в голове у неё что-то гудело, хотя она не выпила и половины бокала. Но веки у неё вдруг стали тяжёлыми, а белая глянцевая поверхность столика начала больно, почти до слёз, резать глаза. И ещё ей откуда-то дуло – наверное, зрительный зал решили проветрить, а кто-то бесконечно выбегал на улицу покурить, и в итоге Карина оказалась на мерзком, совершенно нестерпимом сквозняке.
– Только после этого… во второй половине мая, Паш, – нервно дёрнула плечом Жанна и откинула назад густую копну волос. – Уезжаем с мужем на это победобесие…
– В Норвегию? В Данию? – деловито спросил вредный профессор в подтяжках.
– Мы всегда на майские в Данию, – коротко и сухо ответила она.
– Ох, я и сам бы уехал, – Паша понимающе кивал головой в своей красной вязаной шапочке. – Копенгаген обожаю! Но скоро второй показ, хочу довести спектакль до ума. Есть ещё над чем поработать, есть, я понимаю… Но вы знаете…
– Неужели снова пойдут эти портретисты? – перебила его высокая и очень красивая женщина с аристократичными изящными руками, вроде бы актриса драматического – она чуть отстранила Карину и со стуком поставила перед ней на столик тарелку с недоеденным бутербродом. – Скажите, неужели это теперь навсегда?
– Боюсь, как минимум – надолго! – скорбно произнесла Жанна, и в голосе у неё было что-то металлическое, больно резавшее слух. – Когда стране гордиться нечем, приходится гордиться, что её коллективный героический дед закопан где-то под Будапештом…
– И эстетически это же просто дико и до неприличия безвкусно! У меня буквально кровь из глаз идёт! – с театральным психом продолжала актриса, активно помогая себе жестикуляцией, и Карина увидела, как движения её кистей и длинных пальцев отражаются на белоснежной стене, создавая какой-то неуютный и тревожный театр теней. – Это какой-то чудовищный клон советской первомайской демонстрации!
– Абсолютно! – кивнула Жанна и медленно сделала глоток из круглого бокала с коньяком, глаза её при этом не смотрели на собеседницу, а блуждали по фойе, словно бы в поиске кого-то важного.
