Внезапно мой слух поразил громкий барабанный бой.
Изумление мое, как вы сами понимаете, было безграничным. Эти горы никогда не слышали барабана. Даже если бы надо мною прогремела труба архангела, я и то удивился бы меньше. Однако вскоре мое недоумение и любопытство возросли многократно — раздалось оглушительное бряцание, точно кто-то совсем рядом встряхнул связку огромных ключей, и в следующее мгновение мимо меня с воплем пронесся полуобнаженный смуглый человек. Он был так близко от меня, что я почувствовал его горячее дыхание и ощутил запах его пота. В одной руке он держал странный инструмент, состоящий из множества железных колец, которые он энергично встряхивал на бегу. Не успел он скрыться в тумане, как следом, хрипло дыша, пробежал крупный зверь с оскаленной пастью и горящими глазами. Я не мог ошибиться — то была гиена!
Вид этого чудовища несколько развеял мои страхи, теперь я вполне убедился, что сплю, и попытался заставить себя очнуться. Я смело и решительно сделал несколько шагов. Протер глаза. Громко закричал. Ущипнул себя за щеку и запястье. А когда заметил маленький ручеек, присел на берегу, наклонился и ополоснул руки, смочил голову и лицо. Все это немного рассеяло смутные ощущения, угнетавшие меня. Я снова стал прежним человеком и твердо двинулся вперед по неизведанной тропе.
Наконец, утомленный ходьбой и тяжелой духотой, разлитой в воздухе, я присел под деревом, чтобы немного отдохнуть. Тем временем сквозь туман пробились бледные солнечные лучи, на траву легли пока еще прозрачные, но уже отчетливые тени деревьев. Я долго смотрел на эти тени, борясь с невольным изумлением. Их очертания буквально ошеломили меня. Я поднял глаза и взглянул вверх. Надо мной слегка покачивалась пальма!
Я вскочил, как ошпаренный, охваченный жутким волнением, ибо больше уже не мог убеждать себя, что вижу все это во сне. Я отлично сознавал, что вполне владею всеми своими чувствами, но теперь эти чувства распахнули передо мной целый мир новых и совершенно необычных ощущений. Жара в считанные минуты стала невыносимой. Ветер приносил все более странные и незнакомые запахи. До моих ушей донесся мерный плеск, словно неподалеку струила свои воды большая, но спокойная река, и к этому плеску примешивался хаотический гул множества человеческих голосов.
Пока я прислушивался, изумленный до последнего предела, короткий, но сильный порыв ветра, словно мановение волшебной палочки, унес в сторону завесу тумана.
Я увидел, что нахожусь у подножия высокой горы, а передо мной расстилается обширная равнина, по которой несет свои воды величественная река. На берегу стоял город восточного облика — вроде тех, о которых мы читаем в арабских сказках, но гораздо более своеобразный, чем какой-либо из них. Находясь высоко над городом, я мог видеть сверху каждый его уголок и закоулок, словно они были начерчены на плане. Бесчисленные улицы разбегались во всех направлениях, беспорядочно пересекая друг друга. Собственно говоря, это были даже не улицы, а узкие и длинные переулки, заполненные шумными толпами. Городские дома поражали своей причудливой живописностью. Повсюду балконы, галереи, минареты, храмы, святилища и круглые оконца с резными деревянными решетками. Множество многолюдных базаров привлекали покупателей бесконечным разнообразием товаров, представленных в неописуемом количестве. Там были шелка, муслины, сверкающие клинки, великолепные драгоценные камни и жемчуг, пряности и благовония. И повсюду взгляд натыкался на паланкины и носилки с закутанными в покрывала знатными женщинами, на слонов в расшитых золотом и шелком попонах, на безобразных каменных идолов, барабаны, знамена, гонги, копья, серебряные и позолоченные палицы стражников. И среди этих толп, среди всей этой суеты, по запутанному лабиринту улочек, в окружении сотен тысяч темнокожих и желтокожих людей в тюрбанах и свободно ниспадающих одеждах, бродили стада украшенных лентами храмовых быков и коров, а полчища грязных священных обезьян прыгали, лопотали и визжали на карнизах, на кровлях домов и в оконных нишах. От заполненных людьми улиц к берегу спускались широкие каменные лестницы, ведущие к местам омовений, а сама река, казалось, с трудом прокладывает себе путь между целыми флотилиями тяжело нагруженных судов, под которыми скрывалась от глаз поверхность воды. За городом тянулись ввысь рощи кокосовых и масличных пальм и других экзотических деревьев неслыханной высоты и толщины. Взгляд выхватывал среди зелени то рисовое поле, то крытую пальмовыми листьями крестьянскую хижину, небольшой водоем, одинокий храм, а то и стройную смуглую девушку, спускающуюся к берегу величавой реки с медным кувшином на голове.
Вы, конечно, скажете, что все это мне привиделось во сне. Но клянусь, что это не так. В том, что я видел, слышал и чувствовал, больше того — даже в том, что я думал тогда, не было ни одной из тех особенностей, которые присущи сну. Все было строго логично и неразрывно связано в отдельных частях. Вначале, усомнившись, не чудится ли мне все это, я использовал несколько различных проверок, и они убедили меня, что я бодрствую и сознание мое остается ясным. Ведь когда человеку снится сон, а во сне он подозревает, что все происходящее ему всего лишь снится, это подозрение обязательно находит подтверждение в том, что спящий вскоре просыпается. Если бы я сразу не заподозрил, как только это видение явилось передо мной, что оно может быть сном, тогда оно, несомненно, и оказалось бы сном и ничем другим. Но раз уж я заподозрил, что оно может быть сном, и всесторонняя проверка не подтвердила эти подозрения, то приходится считать его чем-то иным.
— Я полагаю, что в этом вы не ошиблись, — кивнул доктор Темплтон. — Но продолжайте: итак, вы встали и спустились в город.
— Да, я встал, — продолжал Бедлоу, удивленно взглянув на доктора, — как вы верно заметили, и спустился в город. По пути я оказался в огромной толпе, запрудившей все дороги и двигавшейся в одном направлении. Поведение этих людей свидетельствовало о крайней степени возбуждения. Внезапно, словно под действием какого-то непостижимого толчка извне, я проникся всепоглощающим личным интересом к тому, что происходило вокруг. Я почувствовал, что мне предстоит сыграть какую-то важную роль, хотя и не знал, в чем она может заключаться. Вместе с тем эта толпа внушала мне глубокую враждебность. Я поспешил отделиться от нее и добрался до города окольными путями.
В городе я обнаружил невероятное смятение и неразбериху. Небольшой отряд воинов в наполовину восточных, наполовину европейских одеждах, под командованием офицеров в мундирах, напоминающих британские, отражал натиск городской бедноты, многократно превосходящей их численностью. Я присоединился к защитникам города, взял оружие одного из убитых офицеров и вступил в бой, хотя и не знал, против кого. Тем не менее я сражался с той яростью, которую рождает лишь отчаяние. Однако вскоре нас начали теснить, и нам пришлось укрыться в здании, напоминавшем какой-то павильон. Там мы забаррикадировались и смогли перевести дух. В узкое оконце под самым сводом павильона я увидел, как многотысячная бушующая толпа окружила мраморный дворец, стоявший над самой рекой, и бросилась на приступ. Не прошло и нескольких минут, как в одном из окон этого дворца, выходивших к реке, появился некий человек в роскошных одеждах. Спустившись вниз с помощью связанных между собой тюрбанов своих приближенных, он ступил в спешно поданную ему лодку и переправился на противоположный берег реки.
В этот миг какое-то новое стремление овладело моей душой. Я обратился к своим новым товарищам с кратким, но энергичным призывом совершить внезапную вылазку. Покинув павильон, мы отчаянно врезались в окружавшую его толпу. Поначалу враги отступили, затем оправились, начали оказывать ожесточенное сопротивление, но мы снова начали их теснить. Тем временем мы оказались далеко в стороне от павильона, в лабиринте узких темных переулков. Верхние этажи домов почти смыкались над ними, сюда почти не проникал солнечный свет, а мостовые были покрыты смрадными нечистотами. Городская чернь окружила нас, грозя нам копьями и пуская тучи стрел со странными наконечниками, с виду напоминавшими лезвия малайских крисов[150] или тела извивающихся змей. Длинные и темные, эти наконечники завершались отравленным острием. Одна такая стрела впилась мне в правый висок. Я зашатался и упал, почувствовав мгновенную ужасную дурноту. Все мое тело свела судорога… из моей груди вырвался конвульсивный вздох… И я умер!
