В комнате стало очень тихо. Только дождь за окном – уже совсем тихий, почти закончившийся.

Анна убрала ключ в карман.

– Семён Петрович. Вы сказали «нужны все пятеро». Я, вы, Маша как представитель нейтральной стороны, Егор, Ольга. Как собрать их вместе?

– Маша – не представитель нейтральной стороны, – возразил он неожиданно. – Маша – Сорокина. Девичья фамилия её матери – Виноградова. Она двоюродная племянница Ольги.

Анна замерла.

– Что?

– Ольга об этом знает. Маша – нет. Вера говорила, что так лучше. – Он усмехнулся. – Ваша тётя была стратегом, как вы уже, наверное, поняли.

Анна медленно кивнула. Маша – Виноградова по крови. Шестая нить, связывающая всё воедино.

– Значит, их шестеро, – сказала она. – Включая меня.

– Семь, – поправил Семён Петрович. – Вера Михайловна Соколова ещё жива. Бабушка Егора. Восемьдесят пять лет, не выходит из дома. Но она – последний живой свидетель того, как всё начиналось. – Он посмотрел на Анну. – Думаю, вам стоит с ней познакомиться.

Когда Анна вернулась в библиотеку, книжный клуб уже расходился. Антонина Фёдоровна осталась последней – убирала чашки, складывала книги.

– Вы ходили к Семёну Петровичу? – спросила она, не оборачиваясь.

– Да, – осторожно ответила Анна. – Откуда вы знаете?

– У него единственный в городе дом с якорями у входа. Вы пришли из той стороны. – Антонина Фёдоровна обернулась. Взгляд у неё был неожиданно острым для своих семидесяти с лишним лет. – И у вас такое лицо, как было у Веры, когда она о чём-то важном думала.

Анна молчала. Антонина Фёдоровна поставила стопку чашек на стойку.

– Вы из Морозовых. Значит, вы знаете.

Это был не вопрос.

– Знаю, – осторожно подтвердила Анна.

– Хорошо. – Женщина взяла пальто с вешалки. – Значит, вы понимаете: нельзя торопить. Нельзя давить. Эти люди несут груз семьдесят лет. Для некоторых из них этот груз стал единственным, что их держит.

Она уходила к двери, но остановилась, обернулась.

– Вера верила в вас. А Вера разбиралась в людях. – Антонина Фёдоровна надела пальто. – Приходите на следующий клуб в четверг. Будем читать «Человека без лица» Андерссон. Вы умеете читать вслух – это важно. Голос у вас правильный.

Она ушла.

Анна осталась одна в пустом кафе.

Барсик вышел из подсобки, потёрся о её ногу – молча, без требований. Просто потёрся.

Анна опустилась в кресло у окна. Достала из кармана ключ с вензелем «В». Положила на ладонь.

Семьдесят лет.

Семьдесят лет пять семей держали это. По-разному – кто из долга, кто из страха, кто из любви к прошлому, которое нельзя отпустить. Все по-своему. Но все – держали.

И теперь это в её руках.

Не потому, что она особенная. Не потому, что достойна. Просто потому, что тётя Вера решила: время пришло. И выбрала её.

«Помоги им решиться», – написала тётя в письме.

Анна сжала ключ в кулаке.

За окном дождь наконец закончился. Тучи расходились медленно, нехотя – как люди, которые давно засиделись в гостях. Сквозь просвет пробился луч – один, яркий, прямой. Лёг через весь зал, от окна до стеллажа с дореволюционными изданиями.

Анна смотрела на этот луч. Думала.

Сегодня вечером – звонок Маше. Рассказать не всё, но достаточно. Маша должна знать о Виноградовой – о том, что они родственницы. Это её право, независимо от того, что думала об этом тётя Вера.

Завтра – Егор. Документы, факты, схема Семёна Петровича. Его язык – доказательства. Значит, нужны доказательства.

Потом – Ольга. Это сложнее. Семён Петрович прав: давление не поможет. Нужно что-то другое. Что именно – она пока не знала. Но придёт. Придёт в нужный момент.

И Вера Михайловна Соколова. Восемьдесят пять лет, живой свидетель. Последняя нить к тому октябрю сорок первого года.

Анна встала, убрала ключ в карман. Подошла к стеллажу с дореволюционными изданиями – к той дальней части, которую она вчера не успела просмотреть до конца.

Там оставался один непроверенный том.

Небольшая книжица без надписи на корешке. Кожаный переплёт, истёртый до серого. Анна открыла – Псалтирь. Конец девятнадцатого века, церковнославянский текст. На форзаце: «Из библиотеки церкви Рождества Христова. Цветочное».

Между страницами пятидесятого псалма – конверт.

На конверте рукой тёти Веры: «Для Анны. Последнее».

Анна стояла, держа конверт в руках. Не вскрывала. Просто держала.

Это был последний подарок тёти. Последнее слово. После этого конверта тётиного голоса больше не будет – только её собственные решения, её собственный путь.

Она разрешила себе постоять так минуту.

Барсик пришёл, сел рядом, уставился на конверт янтарным взглядом.

– Знаю, – сказала ему Анна. – Надо открывать.

Она аккуратно вскрыла конверт.

Внутри – два листка. Первый – почерк тёти Веры, знакомый, угловатый:

«Анечка.

Если ты держишь это в руках – значит, ты уже много поняла. Умница. В тебя верила всегда.

Последнее, что тебе нужно знать: пятая икона – Казанская Богоматерь, XVII век. Самая старая из пяти. Волконский говорил: чудотворная. Может, так. Может, нет. Но именно её немцы не нашли. И это факт.

В усадьбе. Владимир Владимирович перед смертью написал мне координаты. Прикладываю.

Одна не справишься. Тебе нужны остальные. Не все из них готовы – ты уже поняла. Но они все устали нести это одни. Помоги им положить груз вместе.

Я не прошу тебя остаться в Цветочном. Я прошу тебя сделать это одно дело. Дальше – как решишь.

Люблю тебя.

Вера.

P.S. Ключ в жестяной чайной коробке. Ты его уже нашла, я уверена».

Анна улыбнулась сквозь слёзы. Да. Нашла.

Второй листок – старческий угловатый почерк:

«Белая Казанская – под левым приделом. Вход через подвал. Третья арка, девятая плита от западной стены. Плита с крестом и литерой «В». Нажми правый угол.

Береги её.

В.В.В., 1998»

Анна сложила оба листка в конверт, убрала в сумку. Постояла ещё секунду у стеллажа, касаясь рукой пустого места, где стояла Псалтирь.

– Спасибо, тётя, – тихо сказала она.

Ответа, разумеется, не было.

Только Барсик – коротко, решительно – мяукнул.

И этого было достаточно.

Вечером Анна позвонила Маше. Разговор длился почти час. Маша сначала слушала молча, потом охнула, когда Анна дошла до Виноградовой.

– Подождите, – перебила она. – Вы говорите, что моя мать – Виноградова по рождению?

– Двоюродная племянница Ольги. Семён Петрович уверен.

Долгое молчание.

– Я никогда не знала отца, – сказала наконец Маша. – Мама почти не говорила о своей семье. Говорила – поссорились давно, не общаемся. Я думала – обычная история. – Пауза. – Значит, Ольга Виноградова – моя тётя?

– Двоюродная.

– Господи. – Ещё пауза. – И Вера знала?

– Знала. Решила не говорить тебе раньше времени.

– Это… – голос Маши был сложным – обиженным и изумлённым одновременно. – Это типично для Веры, честно говоря. Она всегда думала, что лучше знает, когда что-то говорить.

– Обиделась на неё?

– Нет, – сказала Маша. Медленно, но уверенно. – Нет. Она делала как умела. Она всегда делала как умела.

Потом Маша спросила:

– Когда собираемся?

– Завтра вечером. Если Егор согласится.

– Егор согласится, – сказала Маша. – Я знаю, как с ним разговаривать.

– Как?

– Покормить сначала. А потом уже убеждать. Он всегда становится мягче после хорошей еды. – Пауза. – Это не клише. Это просто факт.

Анна засмеялась. Впервые за несколько дней – по-настоящему, не вежливо.

– Договорились, – сказала она. – Завтра.

Она положила трубку. Сидела в кресле у окна – тётином кресле, которое постепенно становилось её кресло.