– Не говори так. На этот раз несчастье нас минует, Бог милостив. Мы наймем лучшую повитуху.

– У нас была повитуха в прошлый раз, а ребенок все равно родился мертвым.

Ричард встал, чтобы раздеться, свет свечи блеснул на его пуговицах и заиграл на голой коже. Он надел ночную сорочку, подошел ко мне и взял мою холодную руку, серую по сравнению с его розовой. Хотя голос у него был спокойный, лицо выражало тревогу.

– Пока ты хвораешь, я буду спать в будуаре.

Сердце екнуло.

– Нет! Ричард, пожалуйста, я не хочу слышать об этом. Меня больше не будет тошнить. Я прикажу горничной унести горшок.

Я попыталась вылезти из кровати, но Ричард остановил меня.

– Я буду совсем рядом, в соседней комнате, пока тебе не полегчает, а это случится очень скоро…

– Ричард, не надо. Пожалуйста. Я не люблю спать одна, ты же знаешь – у меня Кошмар.

Когда я просыпалась, насквозь мокрая от пота и слепая от ужаса, он обнимал меня, пока я не переставала дрожать. Такое бывало всего несколько раз в год, но он знал, что я умру от страха, если его не окажется рядом.

– Пожалуйста, не уходи. Прошу тебя, останься со мной. Я боюсь.

Но он поцеловал меня в лоб и с мученическим видом удалился, держа в вытянутых руках перепачканный горшок. Я сползла по изголовью кровати, чувствуя, как накатывают слезы. В первые месяцы нашего брака он бы никогда так не поступил. После свадьбы в доме на Стрэнде я не могла спать из-за кутерьмы за окном. Лондон был мне внове, так же как и все в нем – я никогда не видела столько карет в одном месте, не слышала криков лодочников, причаливающих к берегу, столько громких колоколов и такого столпотворения. По вечерам Ричард сидел со мной, читал, или рисовал, или просто тихонько лежал рядом, гладя по волосам. Когда похолодало и мы переехали из города в раскинувшиеся под широкими небесами поля Ислингтона, я призналась ему, что привыкла к шуму Стрэнда и теперь не могу спать в тишине. Он засмеялся, сказал, что я избаловалась и что ему остается только создавать для меня шум. Ночь за ночью, пока я засыпала, он ржал лошадью в темноте, или кричал, подобно точильщикам ножей, или жонглировал, как продавцы угля, притворяясь, будто обжигает руки. Я в жизни столько не смеялась. Однажды, когда за окном шел снег и огонь в очаге почти потух, я захотела посмотреть, что он рисует в моем альбоме. Он попросил подождать, пока он закончит. Я наблюдала, как он работает, лицо напряжено от сосредоточенности, руки делают быстрые короткие движения, тихо шурша по листу. Когда он развернул ко мне бумагу, я увидела себя: в красивой широкополой шляпе, изящной фрезе и элегантных испанских туфельках. На плечи был накинут застегнутый на парижские пуговицы плащ, который словно струился за границы листа. Я почти на ощупь чувствовала, какой он плотный.

– Какого это цвета? – прошептала я, водя кончиками пальцев по линиям.

– Плащ из вышитого атласа и оранжевой шерсти, – гордо ответил он. – Завтра же закажу. Ты поедешь в нем домой. В Готорп.

Никто ничего подобного никогда для меня не делал. Когда закончилась зима, мы прибыли в только что отстроенный дом. Дорога заняла девять дней, и на протяжении всего пути я могла думать лишь о том, что прибуду в Ланкашир в качестве миссис Шаттлуорт, одетая в такой наряд, каких в тех краях не видывали. Ричард выглядел не менее изысканно в костюме, эскизы для которого сделал сам, с кинжалом и мечом на поясе. Когда мы подъезжали ближе к нашему новому дому, деревенские жители, улыбаясь и маша нам, выстроились вдоль дороги. Но со временем подробности изгладились из памяти, и все, что я помнила, были двое детей, одетых для уличного представления.

Я задула свечу и прислушалась к звукам из соседней комнаты. Впервые за время нашего брака, хотя мы оба ночевали в доме, я спала одна.

Утром Ричард не зашел ко мне и спустился к завтраку, не разбудив меня. Он читал письма, а я сидела напротив, пытаясь впихнуть в себя хлеб с медом и удержать пищу внутри. Я наблюдала за его лицом, которое морщилось или светлело в зависимости от того, что он читал, и не спрашивала, кто пишет. Пока слуги сновали в столовую и обратно, я размышляла, кто из них знает, что в будуаре рядом с моей спальней разложена складная кровать, застеленная свежим бельем. Словно в ответ на мои догадки, одна из девушек с кухни встретилась со мной взглядом и торопливо отвела глаза, а кончики ушей у нее покраснели. Меня прошиб озноб, и, не в силах больше ни есть, ни промолвить хоть слово, я малодушно встала и направилась в длинную галерею, где принялась прогуливаться взад-вперед и молиться, надеясь получить знак от Бога. Я смотрела на деревья и на небо, изнывая от желания унестись вдаль, освободиться от гнета мыслей.

Уже днем я нашла Ричарда в большом зале вместе с управляющим Стюартом: между ними лежала конторская книга Готорпа. В нашем доме она была не менее важна, чем Библия короля Якова: все, что мы покупали, все счета, которые оплачивали, все, что прибывало в Готорп или увозилось из него, будь то на колесах, лошадях или в бочках – все записывалось на ее плотных страницах безукоризненным почерком Джеймса. Рыцарские доспехи, шпалеры и другие безделки, на которые Ричарду нравилось тратить деньги, поверялись бумаге, так же как предметы повседневного быта: чулки для слуг, пробки для винных бутылок. Но, подобно мне, Ричард мало интересовался этим, предпочитая поручать учет прислуге, поэтому, найдя его за этим занятием, я поняла, что он раздражен: разговоры о налоге на землю и доходах с деревень наводили на него скуку. Словно напоминая о необходимости относиться к делам имения всерьез, со стены на него смотрел суровый портрет его дяди, преподобного Лоуренса, на чьем плече красовались слова: «Смерть есть стезя к жизни».

Я перевела дух.

– Ричард!

Он быстро поднял голову, обрадованный возможностью отвлечься. Потом я сделала сразу два наблюдения: во-первых, Джеймс мгновенно перевернул страницу, так что открылась пустая, хотя они дошли еще только до половины предыдущей, во-вторых, Ричард был в дорожной одежде.

– Ты уезжаешь?

– В Ланкастер. Вечером.

– Вот как? Утром от кого-то пришло письмо?

– Только от моих сестер с новостями из Лондона. Они всегда пишут каждая отдельно, но это все равно что одно письмо – рассказывают об одних и тех же людях, пьесах и жертвах последнего скандала. По крайней мере, в столице им веселее, чем в Форсетте с матерью; полагаю, им никогда не придет охота вернуться в Йоркшир. Тебе что-нибудь нужно?

Да, мне нужен ты.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Перо Джеймса дрожало, его пропитанный чернилами кончик так и просился царапать бумагу.

Я хотела сказать: «Не уезжай», но вместо этого произнесла:

– Как поживают твои сестры?

– Элеонора намекает на какое-то очень радостное событие, но Анна об этом не упоминает.

– Вероятно, она помолвлена.

– Деликатность Элеоноре не свойственна.

– Тогда, может быть, она только надеется на помолвку.

Джеймс многозначительно кашлянул.

– Я еду в Падихем к миссис Кендалл за полотном. Тебе что-нибудь нужно?

– Почему бы тебе не отправить кого-нибудь из слуг?

– Они выберут не то, что надо. Ты хорошо себя чувствуешь?

Серые глаза Лоуренса уставились на меня из рамы. «Смерть есть стезя к жизни».

– Да.

Я не хотела, чтобы он уезжал; вечно он уезжал, а я оставалась.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней. Мне заехать в Бартон по пути?

– Зачем? Маман там больше не живет; ничего, кроме пустых комнат и мышей, там не осталось.

– Время от времени нужно заглядывать туда, чтобы убедиться, что все в порядке.

Джеймс засопел и заерзал на стуле. Я отбирала драгоценное внимание хозяина. Потом Ричард, видимо, хорошенько разглядел меня, ибо подошел ко мне и поднял пальцем подбородок.

– А что, если нам прокатиться в Лондон в ближайшее время? Элеонора и Анна разбудили во мне тоску по нему. Наймем тебе лучших повитух, а еще я отведу тебя в театр – Бог свидетель, мы в этих краях истосковались по развлечениям. Этому мрачному замку недостает радости. Джеймс, выясните, нет ли сейчас в окрестностях странствующих комедиантов, которые могли бы приехать и дать здесь представление. Или пошлите за какой-нибудь труппой. – Он обнял меня за талию и взял мою руку, словно мы собирались танцевать.