Грачев одно время так увлекся контактами с НАТО, что оттеснил в сторону министра иностранных дел Козырева, докладывая о результатах переговоров напрямую президенту. Ревнивый Козырев не выдержал и публично заявил, что Грачев «не ставит МИД в известность о своей международной военно-дипломатической деятельности, в частности по вопросам установления мира в бывшей Югославии».
* * *
После того как в Дейтоне американцы вынудили югославов принять натовские условия, стало окончательно ясно, что и Россия будет участвовать в балканском урегулировании по чужому сценарию. И хотя натовцы неизменно подчеркивали «важную роль России в этом процессе», было ясно, что это всего лишь долг вежливости. Истинное значение нашей роли определялось нашими реальными возможностями. А тут даже в количественном плане натовцы во главе с американцами «душили» нас на Балканах многократным превосходством — 60 тысяч военнослужащих блока против 1,5 тысячи российских миротворцев. К тому же наша разведка пронюхала, что натовцы в случае необходимости готовы увеличить группировку до 100 тысяч человек.
Неопределенность нашей стратегии в Югославии порождала нервозную обстановку в Генштабе. Я видел мучения наших специалистов из Главного оперативного управления, которые, не имея зачастую ни четких установок МИДа, ни своего начальства, вынуждены были отрабатывать документы по подготовке российского военного контингента для участия в миротворческой операции под эгидой НАТО. Из-за этого мы часто попадали в унизительное положение, а точнее, в это положение командование блока нас умышленно загоняло.
Сначала наши войска из-за прихоти натовцев были передислоцированы из северной в южную часть Пасавинского коридора, затем из-за наших скромных финансовых возможностей («Каждый будет платить за себя» — Ельцин) американцы предложили нам «долг», за который мы должны были расплачиваться по ходу хозяйственных и ремонтных работ в районе дислокации.
Получалось, что мы вроде бы как наемные рабочие у НАТО.
* * *
В начале декабря 1995 года уже и между руководством Минобороны и Генерального штаба стали возникать разногласия по поводу нашего участия в миротворческой акции на Балканах.
Начальник Генерального штаба Михаил Колесников на проекте директивы министра обороны Грачева о составе нашей миротворческой бригады, которую надо было перебрасывать в Боснию, начертал резолюцию: «А где возьмем деньги?»
По этой же причине не было единства и между другими высшими генералами. Одни говорили, что в Югославии нам нечего делать, другие считали, что мы обязательно должны участвовать в миротворческой операции. Одним из них был генерал-полковник Леонтий Шевцов.
В январе 1996 года один из газетчиков спросил у Шевцова:
— Вы уполномочены командовать российской миротворческой бригадой в Боснии. Не считаете ли вы, Леонтий Павлович, что сначала нам следовало бы разобраться с пожаром внутренним, российским, и лишь после этого выходить на европейскую арену?
Генерал ответил так:
— К сожалению, эти две линии идут параллельно, и здесь время упускать нельзя, иначе нас могут потихоньку отстранить от всех европейских дел. А Европа — это тоже мы, и у нас тут есть свои российские интересы. Один раз уйдем от проблемы, второй, а на третий нас никто приглашать не станет.
Но ответа на вопрос «где возьмем деньги?» по-прежнему не было. А тут директор департамента МИДа Александр Горелик неожиданно «засветил» странную карту: он заявил, что «финансовый аспект участия России в операции многонациональных сил в Боснии определится только после того, как будет принято официальное решение о направлении в состав этих сил российского воинского контингента». А затем подтвердил, что высшие государственные органы РФ «конкретного политико-организационного решения на сей счет пока не вынесли».
А до старта участия нашей бригады в операции оставалось уже 20 дней. Ельцин обратился в Совет Федерации с просьбой ускорить рассмотрение вопроса, чтобы подвести законодательную базу под наше миротворчество.
* * *
В начале января 1996 года генералы и офицеры Генштаба, внимательно следившие за развитием событий в Югославии, испытывали гнетущую тревогу из-за того, что непонятное, кем-то скрываемое, недоговариваемое, невнятное происходило в дипломатических маневрах Москвы вокруг Боснии.
Секретные шифровки, валом валившие из Вашингтона, Белграда, Брюсселя, не стыковались между собой, в них одно было лишь совершенно ясно: нас оставляют с носом. 1 января 1996 года неожиданно проклюнулся невразумительный голосок российского дипломата из Загреба. Этот «высокопоставленный сотрудник», панически боявшийся назвать свою фамилию, пробормотал для прессы следующий пассаж: «Участие России в будущей операции по выполнению подписанного в ноябре между Загребом и хорватскими сербами соглашения о мирной реинтеграции в состав Хорватии Восточной Славонии (сербонаселенной части республики. — В.Б.) возможно, но не предопределено. Все зависит от того, будут ли учтены интересы и пожелания Москвы».
Тот же дипломат отметил, что «для согласия РФ участвовать в предстоящей операции необходимо, чтобы она была ооновской и осуществлялась не путем принуждения сторон, а на базе сотрудничества и доброй воли. В противном случае ни о какой реинтеграции не может идти и речи».
Совершенно неясным оставался и вопрос финансирования нашей бригады, отправляющейся в Югославию. Для ее переброски, по расчетам наших генштабовских специалистов, требовалось 60 самолетовылетов и 4 железнодорожных состава. Вместе с собой бригада везла 120 единиц бронированной техники и 300 автомобилей.
Минобороновские финансисты рассчитали, что на первых порах для нашего участия в операции необходимо изыскать 78 млн долларов (техническое обеспечение, прогон и использование техники, горючего, амуниции, пищевого довольствия). Еще 20 млн необходимо было для того, чтобы платить жалованье личному составу (почти 2000 человек). Когда же этот вопрос обсуждался в парламенте, Комитет по обороне представил совсем другие расчеты: в 1996 году, по его мнению, на содержание нашего миротворческого контингента потребуется 109,5 млрд рублей и 18,8 млн долларов США.
Наши контрактники, служившие в Югославии под флагом ООН, получали по 860–960 долларов в месяц. А их соседи, «голубые береты», скажем, из Франции и Бельгии, получали по 3000 долларов. У наших бойцов была скрытая зависть к коллегам. Но люди не роптали — 800 долларов для наших военнослужащих были довольно большими деньгами. «Обчищая» таким образом своих миротворцев примерно на две тысячи долларов в месяц каждого, правительство погашало государственные долги ООН, из которой и финансировались операции.
И хотя из правительства в начале января 1996 года просочилась в прессу информация о том, что деньги для наших десантников найдены в военном бюджете, то была липа. Статья в военном бюджете, по которой финансировалась деятельность российских миротворческих сил за рубежом, была мизерная, тех денег не хватало даже на содержание 18 тысяч наших миротворцев на территории СНГ.
Министерство финансов РФ, в свою очередь, официально сообщило, что «вопрос еще не прорабатывался». Из источников в том же Минфине стало известно, что правительство, дескать, намерено обратиться за помощью к частным структурам с просьбой делать пожертвования в виде валютных переводов на специальный счет в Сбербанке. Мне очень захотелось увидеть того коммерсанта, который принесет в Сбербанк 100 тысяч долларов и объявит, что он безвозмездно жертвует их в пользу российских десантников.
* * *
В середине декабря 1995 года посол России в США Юлий Воронцов проинформировал Москву о расстановке сил в американском Конгрессе в связи с отправкой миротворческого контингента на Балканы. Судя по содержанию его информации, он цеплялся за какие-то юридические и политические противоречия в отношениях Клинтона с парламентом по балканскому вопросу и намекал, что следует сыграть на них.
