Короче, влезла ты, Татьяна, в очень большие долги. М-да. Что ж, крепись. И духом не падай. Выход какой-нибудь найдется.
Глава третья
Главного режиссера ТЮЗа Захарьяна народный суд Центрального района Придонска оправдал. Суд определил, что актриса Мария Полозова «была неуравновешенным, эмоциональным человеком, сделавшим неправильные, гипертрофированные выводы из требований режиссера-постановщика спектакля «Тайная любовь молодого барина», и поэтому покончила с собой». В адрес Михаила Анатольевича выносилось, правда, частное определение-намек, осуждающее его «творческие поиски, перехлестывающие этические нормы», но главная вина во всем случившемся легла на актера Александра Зайцева, «находившегося на сцене в легкой степени опьянения и преступившего грани дозволенного режиссером». Однако поступок Зайцева суд не квалифицировал как «заранее обдуманное и с какой-либо корыстной целью осуществленное действие»; показания свидетельниц Яны Корольковой и Екатерины Мухиной, утверждавших на предварительном следствии, что Зайцев якобы «выполнял заказ» в отношении Полозовой, на суде не подтвердились, сам Зайцев от своих прежних показаний отказался.
Учитывая эмоциональность самих заявителей — Зайцева, Корольковой и Мухиной, — их молодость и непростые, видно, отношения в театре, суд порекомендовал актерам «принести извинения своему наставнику, художественному руководителю театра, народному артисту России господину Захарьяну М.А. и впредь стремиться воздерживаться от подобных непродуманных, оскорбительных выпадов в адрес руководителя, отвлекающих судебные органы от более насущных дел в борьбе с преступностью…».
Заседание суда длилось часа три с половиной, не больше. Судья — строгая дама с громовым, хорошо поставленным голосом, в черной, непривычной еще судейской мантии, поняв, что Зайцев струсил и отказывается от прежних показаний на следствии в прокуратуре — решительно повела заседание к четкому финалу: Захарьяна оправдать. Обвинение, поддерживаемое прокурором, рассыпалось на глазах немногочисленных зрителей, в основном актеров. Адвокат Михаила Анатольевича, изумленный поведением Зайцева и одновременно обрадованный, теперь лишь посмеивался, удовлетворенно кивал лысой блескучей головой, а Яна с Катей — те просто открыли рты, да так и сидели, потрясенные, до конца судебного разбирательства. Такого финта они от Сани не ожидали. Ведь он сам подбивал их на этот шаг: защитить честь и достоинство Марийки, подать в суд на Захарьяна как на прямого виновника ее самоубийства, подкупившего его, Зайцева, позволившего ему совершить это гнусное действо на сцене, на глазах всего зрительного зала — почти насилие, половой акт. Он же сам об этом рассказывал в театре, говорил, что за «труды» получил через главного режиссера от спонсоров миллион рублей. Что же случилось? Почему он, Саня, так повел себя на суде? Почему отказался от своих показаний?
Шокированные, злые, Яна с Катей сразу же после суда на улице взяли Саню, что называется, в оборот — стыдили его, требовали объяснений. Девушки не выбирали выражений, кричали ему в лицо обидные слова, обвиняли Зайцева в подлости и трусости, со слезами на глазах говорили ему, что он и их поставил в дурацкое положение, что они из-за него превратились в лгуний, для которых якобы ничего святого уже нет. А ведь это не так. Они по-прежнему любят и ценят талант Марийки, в душе понимают и принимают сердцем ее протест, хотя и осуждают ее добровольный уход из жизни. Лучшей памятью о Марийке, конечно же, было бы осуждение Захарьяна, пусть даже условное, без лишения свободы, но все равно это было бы нравственно, это показало бы общественности города, что это за человек такой — Михаил Анатольевич Захарьян. Да и остановило бы его «творческие дерзания», положило бы конец этому «авангарду»-беспределу!.. Они же все трое горячо говорили об этом, хорошо поняли друг друга, решив противостоять моральному разложению коллектива. И если бы суд получил убедительные доказательства вины Захарьяна, Михаилу Анатольевичу пришлось бы уйти из театра — как руководителю, скомпрометировавшему саму идею искусства, обязанного нести людям вечное и доброе, как человеку, потерявшему моральное право возглавлять театральный коллектив, и тогда справедливость восторжествовала бы хотя бы частично и актеры-тюзовцы вздохнули бы свободнее. Но…
Саня и сам был потрясен случившимся в зале суда. До самого последнего момента, пока его не подняли и не стали спрашивать, он был уверен, что скажет правду. Все это время, пока суд выслушивал других свидетелей, самого Захарьяна, следователя прокуратуры и лейтенанта милиции Васякина, Зайцев был спокоен, готовился честно сказать обо всем, что произошло в их театре, готовил в мыслях свою короткую и точную по содержанию речь. И речь эта должна была произвести на судей впечатление своей искренностью и прямотой, убедить их, что Михаил Анатольевич — совсем не тот человек, за которого себя выдает, что он… Но потом Саня поймал вдруг внимательный и убийственно-презрительный взгляд самого Захарьяна, в котором было многое, очень многое — можно сказать, все. Михаил Анатольевич смотрел на Саню мгновение, две-три секунды, но так много успел он сказать этим взглядом! Ушел куда-то на второй план главный режиссер, наставник и учитель, а смотрел на Саню поживший, уверенный в себе, безжалостный человек — пахан, для которого не останется после суда ничего сдерживающего, запретного, что остановило бы его месть, стремление наказать зарвавшегося, с с у ч и в ш е г о с я ученика, салагу, посягнувшего на признанный авторитет.
Зайцев вспомнил вдруг тех, кто стоял за Михаилом Анатольевичем. Это они давали деньги, чтобы Саня выполнил нужную им работу, унизил и опозорил Марийку Полозову, пошедшую наперекор их воле. Это они заказали спектакль позора для Марийки — он получился таким, каким они и хотели его увидеть. Люди эти были могущественны и всесильны, раз их слушается сам Михаил Анатольевич, раз он сделал все, чтобы выполнить их желание. И что, в таком случае, представляет для них он — Саня Зайцев, молодой, пусть и одаренный актеришка, который так или иначе, но ввязался в игру, в з я л деньги, выполнил то, что от него требовалось, а теперь кинулся в суд р а з о б л а ч а т ь… Как отнесутся к его поступку те, кто в памятный вечер премьеры «Тайной любви молодого барина» по-хозяйски уверенно прохаживался по фойе театра, заглядывал за кулисы, к актерам, к Михаилу Анатольевичу, снисходительно поглядывая на их приготовления к спектаклю, едва ли не похлопывая их мэтра по плечу — мол, ну что тут у тебя, все в порядке?
Зайцев машинально как-то вдруг подумал о Владе Листьеве: шок от его убийства еще не прошел, а сегодня в утренней передаче, когда Саня собирался на суд и пил на кухне кофе, теледама сказала, что следствие заходит в тупик, убийцы Влада, скорее всего, тоже уже мертвы, преступление это, как и десятки других, вряд ли будет раскрыто. Накануне вечером мать за ужином рассказала о жутком случае в соседнем доме: убили и сожгли парня, ровесника Сани… Ледяной, мерзкий холод страха сковал душу — в соседнем же доме! В ста метрах! В такой же вот квартире! Ровесника Сани!..
И вот сейчас, на заседании суда, Саня вдруг физически ощутил себя простым смертным, легко уязвимым, доступным для безжалостного бандитского ножа или коварной маленькой пули. В самом деле, ну кто он такой, чтобы чувствовать себя стопроцентно защищенным от мести? И почему мстители должны его пощадить? Он уже перешагнул грань обычных человеческих отношений, он взял деньги, миллион рублей, з а р а б о т у, выполнил ее, а теперь — разоблачать?! Подонок, конечно. И Михаил Анатольевич вправе т а к на него смотреть, п р е д у п р е ж д а ю щ е…
Сейчас Захарьян сидел, опустив голову, его, казалось, больше ничто уже не интересовало, возможно, он и не слушал, что говорили дрожащими от праведного гнева голосами Яна и Катя; но он тотчас снова поднял голову и знакомо уже глянул на Зайцева, когда судья подняла того с места и попросила ответить на интересующие суд вопросы. «Подумай, сынок, подумай, что собираешься сказать!» — отчетливо прочитал Саня в глазах Михаила Анатольевича.
