— Ты закуска, Толян. Ты в банке с рассолом, тут даже спорить не о чем.

— Слышь!

Котя действительно повернул голову и уставился на банку немигающим взглядом. Толик заметался внутри, насколько может метаться голова в рассоле… то есть просто испуганно завращал глазами.

Я почесал Коте подбородок и вернулся к тяжким думам. Проблема в Нижнем ящике никуда не делась.

— Ладно, давайте рассуждать, — сказал я вслух. Ночная смена приучает думать вслух: и веселее, и свидетели есть, пусть один пушистый, а второй маринованный. — Вариант первый: звоню шефу. Докладываю ситуацию, прошу инструкций.

Котя мурчал нейтрально.

— Но, — я поднял палец, — шеф сам говорил: камеры у него везде. То есть дневное представление с пастью и подвешиванием меня над прилавком он видел. Сто процентов видел. И что? И ничего. Ни сообщения в Телеге, ни инструкции, ни даже стикера с сочувствующим котиком. А это значит что?

— Что барыга твой зажал премию? — предположил Толик.

— Это значит, что шеф считает вопрос моим личным. Типа Стажёр сам пригласил зубастую гостью на дневную смену, сам и разруливай. Логика у него простая: косяк сотрудника оплачивается сотрудником. Я бы даже зауважал, если б не был этим сотрудником.

Про Леру я тоже подумал. Мелькнула мыслишка: написать альтушке, спросить совета, она в этой чертовщине варится с рождения. И тут же мыслишку эту я придавил. У Леры своих аномалий в вузе выше крыши, а может, за ней и охотятся уже. Дёргать её из-за моего косяка, значит, тащить человека в чужое болото за компанию. Свои долги я привык гасить сам, финансовые и прочие.

— Значит так, — подытожил я. — Вариант «позвать взрослых» отменяется. Взрослых нет. Есть я, кот и голова в банке.

— Э, э! — Банка возмущённо звякнула. — Чё это тон такой пренебрежительный? Ты, между прочим, не один, Денчик! У меня братва есть!

— Братва, — повторил я. — Так. С этого места подробнее.

— А чё подробнее! — Толик воодушевился, аж рассол пошёл рябью. — Созовём пацанов, устроим этой стерве засаду! Она заходит такая, вся в пальто, а тут мы! И напихаем ей за щёку… полный бак бензина! Она вспыхнет, как «шестёрка» Саныча тогда за гаражами!

— План огонь, — кивнул я. — В прямом смысле. Один вопрос: что за пацаны?

— Ну как! Пацаны с района! Меня там каждая собака уважает! — Толик приосанился, насколько можно приосаниться, будучи головой. — Вот, значит, первый: Гриха Сквозной. Здоровый бык, метра два. Его так зовут, потому что через него смотреть можно, ну, просвечивает чутка. Худой, наверное, от нервов.

Я медленно поставил кружку.

— Просвечивает.

— Ну да, экология же, промзона. Дальше: Колян с теплотрассы. Серьёзный мужик, ты его знаешь, лица нет.

— В смысле не выразительное?

— В смысле нет. Гладко там. Он после аварии странный стал, но пацан ровный, слово держит. Потом Лёха Семь-на-восемь!

— Ну хоть не Лёха Шесть-Семь…

— У него с головой беда, зато рук четыре, в драке незаменим. И Митрич ещё, старой закалки мужик. Правда, он днём не может, рассыпается на свету. Но ночью зверь!

С каждым пунктом этого списка картина складывалась всё отчётливее. Братва Толяна делилась ровно на две категории: те, кто мне не поможет, и те, от кого потом придётся отбиваться белизной. Прозрачный Гриха, безликий Колян и рассыпающийся Митрич были, судя по всему, ровно теми ребятами, про которых в моих ночных инструкциях писали «не впускать, не разговаривать, не смотреть в глаза».

— Толян, — осторожно сказал я. — А тебе не приходило в голову, что твои пацаны… ну… слегка необычные?

— Да обычные пацаны! — Банка обиженно булькнула. — Ну, потрёпанные жизнью, да. Так время какое, Денчик! Безработица, палёная водка. Тут любой рассыпаться начнёт.

— Понял. Вопрос снят. — Я потёр переносицу. Чего, спрашивается, ожидал, Толян не меняется. — Короче, засаду с бензином отменяем. Твоя братва либо разбежится, либо съест меня раньше, чем гостья вернётся. И потом, проблема не в ней. Проблема вот тут.

Я постучал носком кроссовки по Нижнему ящику. Оттуда, как мне показалось, ответили. Хотя, скорее всего, просто бутылки звякнули.

— Я должен решить, что дать тому мужику в зеленом: обычный квас или тот, от которого у терминала латынь в глазах двоится.

— А чё тут решать? — искренне удивился Толик. — Дай обычный, а палёный мне отдай. Я неприхотливый, пью всё. Делов-то.

— Ага. А завтра днём сюда придёт дама с полусотней зубов и начнёт разбирать меня на позвонки. У неё, между прочим, официальный допуск. Мной же и выданный.

— М-да, — Толик посопел. — Попал ты, Денчик. Это как когда Витёк у Рыжего бабки взял и Косому не отдал. Куда ни дёрнись, везде рёбра пересчитают.

— Спасибо, очень поддержал.

— Да погоди ты! — Банка качнулась ближе, лицо Толика прижалось к стеклу, расплющив нос. — Слышь. А зелёный плащ, говоришь? И пальцев четыре?

Я насторожился. Когда Толик делает такое лицо, из его мутной памяти обычно всплывает что-то полезное. Или что-то страшное. Чаще всего и то, и другое сразу.

— Ну?

— Да так… — Толик задумчиво пожевал губами, пытаясь дотянуться языком до вечного кусочка укропа. — Знакомый вроде типаж. Крутилось что-то такое по району… Чёт с ним эдакое было связано, нехорошее… Не, не помню. Ты это, капни водочки, а? У меня от неё память просветляется.

— У тебя от неё память отключается.

— Одно другому не мешает!

Часы на моей руке тихо щёлкнули стрелкой. Полночь.

Где-то за стальными рольставнями, в темноте Веретейского тупика, хлопнула дверь трамвая. Хотя трамваи в наш тупик после одиннадцати не ходят.

Котя поднял голову и повернул уши в сторону входа. Минуту мы с Замом и Толяном слушали ночь: я с шваброй наперевес, зам по безопасности с ушами-локаторами.

Ночь молчала. Никто не скребся, не выл. Даже квас продать не просили.

Кажется, трамвайный хлопок за рольставнями так и остался хлопком.

— Отбой тревоги, — сказал я и посмотрел на пустое ведро у прилавка. После Шлёпы оно стояло сухое, как моя стипендия. А правило из инвентарной гласило чётко: ведро с белизной должно быть заполнено минимум наполовину. Всегда.

За нарушение, подозреваю, терминал вычитает из зарплаты. А ещё за нарушение иногда вычитают из продавца, причём по частям. В Правилах не написано, но кто знает?

Подхватив ведро, я двинул в инвентарную. Котя потрусил следом, распушив хвост трубой. Ему было интересно: двуногий подчинённый куда-то идёт с гремящей штукой, вдруг там сосиски.

В инвентарной привычно шибануло хлоркой и прелой ветошью. Я нацедил белизны из канистры, разбавил водой на глазок, помешал черенком швабры, как бармен потустороннего бара. Котя сидел в дверях и наблюдал за моими манипуляциями с видом придирчивого технадзора.

— Принимаешь работу? — спросил я. — Пропорции по ГОСТу: часть хлорки, две части воды, три части моей ненависти к сверхурочным.

Технадзор зевнул и почесал ухо задней лапой. Значит, принято.

С полным ведром я вырулил обратно в коридор. И на полпути к залу зацепил краем глаза то, чего цеплять совершенно не хотел.

Дверь моей жилой подсобки стояла приоткрытая.

Из щели на бетонный пол коридора ложилась тёплая жёлтая полоска света. А вместе со светом наружу сочились голоса. Тихие, женские, с воркующими смешками.

Я застыл с ведром в руке. По всем законам мироздания эта дверь должна быть закрыта, свет потушен, а внутри должно быть ровно ноль человек. Мою раскладушку от всего мира отделяют стальной лист и три засова. Ключ лежал у меня в кармане жилетки, я проверил его на ощупь. Лежал, родимый, никуда не делся.

А голоса за дверью хихикали.

Котя рядом со мной решил, что пора перестать быть милым. Шерсть на загривке поднялась, спина выгнулась дугой, и он тихо, утробно зашипел в сторону света.

— Понял тебя, зам, — вполголоса сказал я. — Занесено в протокол.

Ведро я аккуратно поставил у стены, готовый вернуться к нему в любой момент. Потом рывком распахнул дверь.