Глава 25
Сухомятка на пустой желудок плохо сказывается на цвете лица
«Не бойся, больно не будет».
Пока мои губы растягивались в дежурной улыбке, память лихорадочно листала сегодняшний свод временных правил. И нашла. Пункт третий, в самом низу, набранный большими буквами.
«Если Гость говорит „Не бойся, больно не будет“ — СМЕРТЬ».
Просто «СМЕРТЬ». Без расшифровки и сносок. Нет даже звездочки с пояснением мелким шрифтом.
И вот как это понимать? Смерть автоматическая, по факту впуска в магаз, и я уже труп с отсрочкой исполнения? Или это маркировка гостя, мол, перед тобой смертельно опасная тварь, действуй по обстановке?
Директор, сука, как обычно, сэкономил на технической документации.
Выяснять предстояло опытным путем. Мой любимый метод. Особенно когда экспериментальный образец — это я сам.
— Регламент, госпожа, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дал петуха. — Без проверки не имею права. Удержание из зарплаты, материальная ответственность, Роспотребнадзор не дремлет.
— Ах, эти твои бумажки, — она закатила глаза, но спорить не стала. — Ну хорошо. Развлекай меня, бюрократ.
Проверку она прошла играючи. Подышала на стекло: конденсат обычный, мутный, без изморози. Поморгала: горизонтально, с ленцой, как кошка на солнце. Ноги о коврик вытерла ровно два раза, элегантно, будто исполняла па из старинного танца. Лоб под алым капюшоном был чист и гладок, никаких третьих глаз, только идеальная кожа, за которую любой косметолог продал бы душу с доплатой.
Формально не подкопаешься. Я щелкнул засовами и отступил, пропуская ее внутрь.
Многозубая вплыла в зал вместе с волной духов, под которыми, как всегда, свербила старая медь и ржавчина. Огляделась хозяйским взглядом.
Пора было отрабатывать легенду.
— Госпожа, у меня плохие новости, — я скорбно сложил руки. — Розыгрыш пошел не по плану. Ваш друг… он выпил квас и почувствовал себя нехорошо. Совсем нехорошо. Я пытался помочь, но… — я кивнул на тело в зеленом плаще между стеллажами. — Надо бы скорую вызвать. По-хорошему.
Для убедительности я достал телефон и начал тыкать в цифры…
Ее ладонь легла на мою руку. Холодная, как мрамор в ноябре.
— Никаких скорых, мой хороший.
Она даже не смотрела на меня. Взглядом сверлила Рейвера, не отрываясь, и янтарные глаза медленно плавились изнутри.
— Напротив. Все пошло по плану. Очень… очень даже по плану.
Снежок в углу поднял голову. Уши встали торчком, человеческие глаза следили за гостьей внимательно, как охранник за подозрительным посетителем в ювелирном. Многозубая скользнула по псу быстрым взглядом, оценила габариты и потеряла интерес. Видимо, по ее классификации адская гончая размером с диван проходила как «милый питомец».
Котя дрых под боком у Снежка, задрав все четыре лапы вверх и демонстрируя миру свои пушисто-стальные шары. Мой зам по безопасности в очередной раз выбрал стратегию «выживай сам, двуногий, тебе за это платят».
Многозубая подошла к телу. Остановилась. Несколько секунд стояла неподвижно, глядя сверху вниз на серое лицо с разноцветными глазами.
А потом ее прорвало.
— МРАЗЬ! — она пнула тело носком сапога. — Тварь! Гнида четырехпалая!
Многозубка плюнула на него, забыв про всё уважение к мертвым.
— Госпожа, может, не надо…
— ПАДАЛЬ! — второй пинок вышел сильнее. — Сколько лет! Сколько лет я ждала, ты, ничтожество! Думал, бегать вечно будешь⁈ Думал, перчатки нацепил, и все забыто⁈
— Госпожа, у нас тут все-таки торговый зал, санитарные нормы…
Меня не слушали. Она лупила тело со всей своей нечеловеческой силы, выплескивая ненависть, копившуюся, судя по всему, не первое десятилетие. Слова она при этом использовала такие, что Толик за прилавком уважительно присвистнул: часть лексикона явно осталась с тысяча восемьсот какого-то года, но общий смысл считывался прекрасно.
— Наконец-то! — выдохнула она. — Наконец-то справедливость восторжествовала!
Финальный пинок вышел эпическим. Тело Рейвера подлетело в воздух, пролетело метра три и врезалось в стеллаж с крупами. Стеллаж покачнулся, подумал и завалился с грохотом, погребая гостя под лавиной гречки и перловки.
Хорошо хоть не стекло. Инвентаризация и так рыдала.
От грохота Котя взвился в воздух вертикально, как ракета с подводным стартом. Каким-то образом он пролетел через весь зал и приземлился уже в своей коробке из-под «Доширака».
Оттуда виднелись только уши и возмущенные глаза. Снежок недовольно зарычал: гончей шум не понравился.
Многозубая постояла над рухнувшим стеллажом, тяжело дыша. Ярость медленно стекала с ее лица, оставляя что-то другое. Что-то старое и усталое.
— Сестрицы, милые, — прошептала она в пустоту, и голос ее стал тихим, почти детским. — Здесь и сейчас… я отомщу за вас…
И она начала расти.
Плавно, беззвучно, как поднимается тесто, если тесто способно вымахать до двух с половиной метров. Алый плащ, черный топ, брюки, шнурованные сапоги с высоким голенищем росли вместе с ней, будто были не одеждой, а частью тела.
Не удивлюсь, если так оно и было.
Гигантская фигура наклонилась, разгребла гречку и подняла тело Рейвера за шиворот. Легко, как пакет с мусором.
Я понял, к чему все идет. И, как последний идиот, попытался это остановить.
— Госпожа! — я шагнул к ней. — А давайте не будем! У нас, между прочим, продуктовый магазин, а не… не это вот! СанПиН категорически запрещает употребление на территории торгового зала! Тем более употребление… персонала… то есть других Клиентов! Хотя персонала тоже… Кем бы он вам ни приходился!
Ноль реакции.
— Есть прекрасная зона за гаражами! Свежий воздух, никаких камер! Могу пакетик дать! Большой!
Она даже не повернула головы. Просто держала тело на весу и смотрела на него сверху, как гурман на устрицу.
А потом начала открывать рот.
Я это уже видел. Вечером, когда она держала меня за жилетку над прилавком. Но тогда она пугала. Работала на публику, наслаждалась театром.
Сейчас театра не было. Рамки приличий кончились, а рот продолжил открываться. Влажно щелкнуло, идеальная челюсть дрогнула и поехала вниз и в стороны, расходясь шире, еще шире, за пределы лица, за пределы здравого смысла.
Как у змеи, вывихивающей суставы челюсти ради особо крупной добычи.
За первым рядом ослепительных зубов выдвинулся второй. За вторым третий. Полупрозрачные иглы уходили вглубь глотки ровными шеренгами, и глотка эта была темной, глубокой и на этот раз рассчитанной точно по размеру.
В ее глазах горел торжественный блеск, почти религиозный экстаз.
Я отвернулся.
Умом я понимал: Рейвер не человек. Он сам нечисть, злой дух, сгусток непонятно чего в кружевных перчатках. Он знал, на что шел, сам все спланировал. И сказал «про меня забудь».
Но сердце все равно колотилось как бешеное, и смотреть на это я не мог физически.
Хуже всего были звуки. Я вцепился в край прилавка и начал считать про себя простые числа.
Два. Три. Пять. Семь.
Влажный хруст.
Одиннадцать. Тринадцать. Семнадцать.
Долгий, тягучий звук, как будто гигантский пылесос втягивает мокрый ковер.
Девятнадцать. Двадцать три. Двадцать девять. Тридцать один.
Толик за прилавком, обычно неспособный молчать дольше минуты, не издавал ни звука. Даже он проникся.
Тридцать семь. Сорок один. Сорок три.
Глухой финальный «глыть», от которого у меня свело челюсть.
Сорок семь. Помогало. Частично, процентов на двадцать, но помогало. Математика вообще недооцененное успокоительное, недаром Профессор из Промтеха на ней целую религию построил.
Когда я рискнул повернуться, Многозубая уже закрывала рот. Челюсть с серией щелчков встала на место, ряды игл втянулись в десны, лицо собралось обратно в картинку с обложки глянца.
Она уменьшалась, плавно возвращаясь к обычному росту. И почти к обычному виду.
