Габриэль хотелось научиться танцевать, но она столкнулась с несколько вольным поведением Дункан и ее окружения. Айседора жила в своеобразной коммуне, в окружении разнородной публики, артистов всякого рода. Она принимала гостей, прикрыв обнаженное тело подобием хитона с обнаженными руками и плечом. Очень худой молодой человек с бородой, как у фавна, находился при ней неотлучно. Подавали смеси алкогольных напитков с совершенно необычным вкусом. Вокруг смеялись, болтали, развлекались, Габриэль слушала. Наконец наступил долгожданный момент, и Айседора объявляла, что будет импровизировать. Она устремлялась вверх, взметнув руки, словно все боги Олимпа находились под застекленной крышей. Ее позы были убедительны, заставляя забыть бедность аксессуаров — гирлянда роз из мятой бумаги. Внезапно молодой бородач одним прыжком оказывался в центре зала и хватал обеими руками ягодицы великой жрицы, что, казалось, ничуть ее не оскорбляло. Айседора невозмутимо заканчивала импровизацию, продолжая обращать к потолку красивейшие жесты.
Пришлось отказаться от идеи учиться у Дункан. Позже Мадмуазель редко ее вспоминала, но если вспоминала, то исключительно в насмешливом тоне. «Она всегда была навеселе!» — восклицала Коко. Тем не менее желание учиться танцу не пропало, для этого нашлась новая учительница. Впрочем, несмотря на предпринятые усилия, танцы Габриэль не давались. В итоге она решила сконцентрировать свои усилия на деле, которое получалось у нее лучше всего — моде. Театр никуда не денется, только роль в нем у Коко Шанель будет несколько иная, чем у актеров и певиц.
В мир искусства Габриэль ввел, конечно, Бой. Он везде водил ее с собой, не стесняясь представлять друзьям и знакомым, коих у него было великое множество. Но в мире богачей и аристократов она по-прежнему чувствовала себя скованно. Сколько бы ни пытался Кейпел образовывать подругу, ее мозг сопротивлялся, словно в память о прадедушке Шанеле, державшем кабачок в предгорной деревушке. А вот в театре Габриэль себя чувствовала иначе. Это была среда очень свободная, где добродетель не значилась среди основных достоинств, но она была все же куда привлекательнее, чем обычное окружение Габриэль. И потом, здесь не считали, что единственное оружие женщины — дар обольщения. Артистки говорили даже, что главное — талант. В глазах артистов, которые в большинстве случаев начинали так же трудно, как она, неопределенное положение Габриэль проходило незамеченным. Ее не спрашивали ни кто она, ни откуда. Перестав стесняться, она наконец смогла стать самой собой. Так как ни петь, ни танцевать Габриэль не умела, для театра она стала создавать костюмы, и началось все, конечно, со шляпок.
23 февраля 1912 года состоялась премьера пьесы «Милый друг» по роману Мопассана. Три главные роли играли три звезды французского театра того времени: Мадлен Долли (в роли Клотильды де Марель), Жан Дакс (в роли Жоржа Дюруа) и Габриэль Дорзиа (в роли Мадлены Форестье). Точные даты рождения и смерти Долли неизвестны; осталась лишь информация о том, что с 1900 по 1912 год она сыг-рала в одиннадцати спектаклях, и к премьере «Милого друга» являлась известной комедийной актрисой. Жан Дакс родился в 1879-м, а умер в 1962 году. Вплоть до 1940 года, когда он закончил свою карьеру, Дакс сыграл в семидесяти фильмах и в полутора десятках спектаклей. Габриэль Дорзиа родилась в 1880-м, а умерла в 1979 году. Она также сыграла в огромном количестве фильмов и спектаклей. Ее дебют состоялся в 1898 году в Брюсселе, через два года Дорзиа переехала в Париж, где стала звездой в 1906 году после участия в водевиле «Шен Англез»[27].
Фигура Габриэль Дорзиа весьма примечательна, так как именно она заказала Коко Шанель шляпки для спектакля «Милый друг». Их познакомили в поместье Этьена Бальзана (Коко и Бой продолжали периодически наведываться к старому другу в гости), и Коко не преминула воспользоваться этим знакомством, чтобы проникнуть к звездам театра пусть пока не костюмершей, но хотя бы шляпницей. Надо было попытать счастья. У Габриэль Дорзиа была главная роль в инсценировке «Милого друга», и ее должен был одевать самый знаменитый портной с улицы Мира — Дусе, но кому она закажет шляпки? Дорзиа позволила убедить себя, и головные уборы были поручены Шанель. Созданные ею две соломенные шляпы, без украшений и перьев, замечательно дополнили туалеты знаменитой актрисы. Это был дебют Габриэль Шанель на сцене, который мгновенно отметили. Для моды открывалась новая эра, в ее простоте угадывался конец былой роскоши Бель Эпок.
Несмотря на отсутствие близкой дружбы с Коко, Дорзиа рекламировала ее шляпки не только на сцене театра. В частности, фотографии актрисы в шляпкх Шанель появились в том же 1912 году в одной из самых популярных французских газет «Монд». Для Коко Шанель публикация стала грандиозным шагом вперед — лучше рекламы не придумаешь. «Шляпка Габриэль Шанель» — было написано крупными буквами под фотографиями, и далее, более мелкими — «21, rue Cambon», адрес ее бутика. Для той же статьи позировали и некоторые другие актрисы, все в шляпках Шанель. Сама статья не была посвящена моде, в ней говорилось об открытии нового весеннего сезона, который стал в Париже воистину космополитическим: русские балеты, итальянские оперы, бельгийские комедии, немецкие пантомимы, а поверх всего этого шлейф восточных мотивов. Театральные премьеры сотрясали город, а вместе с пьесами воображение потрясали костюмы актеров: туники, тюрбаны и… шляпки от Шанель. Ее основные успехи на поприще театрального костюма еще впереди, но первые шаги сделаны. В будущем успехи существенно возрастут: когда, например, Кокто будет заказывать ей костюмы для героинь своих пьес, называя ее «самой великой кутюрье своего времени».
Глава третья. Довильский гамбит
Через месяц ей должно было исполниться тридцать лет. Габриэль въехала в Довиль королевой: на машине «даймлер» (с Боем за рулем) она подкатила к отелю «Нормандия», открытому за год до этого, но уже ставшему весьма популярным среди богатой публики. Однако, прежде чем отправиться в Довиль, мы еще ненадолго задержимся в Париже, ведь весной 1913 года в столице разразился жуткий скандал. И Габриэль удалось стать свидетелем этого воистину исторического события.
Надо сказать, Стравинский, устроивший сей скандал, поразил публику раньше. В июне 1911 года он показал «Петрушку». «От понимания дилетантов, привыкших к разжевыванию, ускользало созидательное начало чуждой томным вздохам русской народной души, пронизывающее это стремительное, как барабанная дробь, произведение, — вспоминал Кокто. — На первых порах Стравинского признали отдельные знатоки, но мало-помалу и публика канонизировала „Петрушку“. Итак, „Петрушка“ по праву стал считаться классикой, а произошло это, во-первых, благодаря его фольклорной основе и, во-вторых, потому, что его стали использовать в борьбе с еще более новым. Это совершенно в духе публики: ковылять от шедевра к шедевру, всегда отставая на один; признавая вчерашний день, хулить сегодняшний и, как говорится, всегда идти не в ногу со временем». Кстати, очень верное замечание — Коко Шанель интуитивно принимала его во внимание задолго до знакомства с Кокто и Стравинским. Шляпки она начала представлять широкой публике после того, как они имели успех в узком кругу подруг Бальзана, а платья представит в Довиле после того, как некоторое время будет их демонстрировать на публике, и некоторые дамы даже будут просить их им сшить.
«Весну священную» ставили в новом театре. Кокто считает, что часть вины за провал постановки лежит именно на помещении: оно было слишком холодным и комфортабельным. Старые театры отличались теснотой и духотой, к тому же были обиты красным бархатом и сверкали позолотой (увидеть такие примеры можно по сей день без труда — здания такого рода сохранились в первозданном виде). «Я не хочу сказать, что на более скромной сцене „Весна“ встретила бы более теплый прием; но одного взгляда на этот великолепный зал было достаточно, чтобы понять несовместимость полного силы и молодости произведения и декадентской публики, — вспоминал Кокто. — Публики расслабленной, привыкшей к гирляндам в стиле Людовика XVI, ложам наподобие венецианских гондол, подушкам и мягким диванам в восточном вкусе, — а приучил ее к этому „Русский балет“. В такой обстановке приятно, насытившись духовной пищей, подремать в гамаке, а все новое докучает, как муха, — прочь его, чтобы не мешало».
