Командир понимает, что, от его решения, зависит наша жизнь, а ещё, возможно, жизни ещё двадцати человек на станции.

Представляю, что сейчас происходит у него в голове.

Наконец, Батя негромко нам говорит:

— Ну, что, парни, — его голос звучит твёрдо и уверенно. — Теперь остались только мы и этот самолёт. Вытянем!

— Летим дальше! — шепчу я Кимчи. — Тут, без вариантов! Нам нужно, хотя бы, пролететь над станцией и произвести разведку, а то, всё это было зря!

— Главное, — кореец мне улыбается, — мимо «Восточной» не промахнуться! А то, ищи иголку в стоге сена, и нас с ней заодно!

— Найдём! — я поворачиваюсь, и хлопаю Кимчи рукой по плечу. — Батя своё дело знает!

Кореец мне ничего не отвечает, только откидывается на спинку сиденья. Закрывает глаза и, как мне кажется, начинает, что-то беззвучно шептать. Что-то очень похожее на молитву.

Самолёт кренится. Снижается, пробиваясь сквозь ледяную мглу.

Где-то впереди должна находится станция «Восточная» — последняя обитель людей в этой ледяной пустыне.

***

— Илья, — хрипло спрашивает Батя, не отрывая взгляда от высотомера, — сколько ещё примерно осталось до станции?

Штурман быстро сверяется с картой и навигационными приборами. Отвечает командиру. Его голос звучит практически без эмоций:

— По пеленгу радиокомпаса и координатам, мы в пяти километрах к северо‑западу от «Восточной». Если держать курс двести шестьдесят, через минуту мы должны выйти на визуальный контакт со станцией. Но, видимость… сами знаете, какая!

Я поворачиваю голову и смотрю в иллюминатор. За стеклом только тьма и снежная круговерть. Будто самолёт летит в пространстве, залитом чернилами с серыми росчерками.

— Подтверждаю, — вклинивается второй пилот, — Евген. — Высота по альтиметру — тысяча триста метров. Скорость — двести пятьдесят километров в час. Курс — двести шестьдесят. Продолжаем снижение!

— Экипаж, внимание! — говорит Батя, и продолжает уже громче, чтобы Дед и Валёк услышали его в грузовом отсеке: — Мы вышли в район «Восточной»! Связи с ней нет! Видимость, минимальная. Работаем по запасному плану. Ищем станцию. После её обнаружения, летаем кругами на безопасной высоте. Тимофей! (это — наш бортмеханик) Проверь резервные батареи! Включи посадочные фары на короткий импульс. Посмотрим, что там находится внизу. Штурман, ещё раз уточни координаты по счислению и радиокомпасу!

— Остаток заряда резервных батарей, —— отвечает бортмеханик, сидя на «табурете» чуть позади Бати и Евгена, благо размеры кабины Ил-14 позволяют это сделать, — восемьдесят пять процентов. Фары готовы. Температура масла на пределе. Двигатели работают с перегрузкой!

— Ничего! Он выдюжит! — тихо отвечает Батя и управляет самолётом, будто у него в руках бьётся живое существо. — Не в первой! Работаем!

— По счислению, мы уже в четырёх километрах от расчётной точки! — быстро говорит Илья. — Радиокомпас ловит, какой-то слабый сигнал. Возможно, это — остатки импульса от станции, но связи всё ещё нет!

— Снижаемся и ищем! — настаивает Батя. — Обратной дороги для нас нет!

После этих слов, в кабине, да и в грузовом отсеке, повисает звенящая, почти мёртвая тишина. Её нарушает, какой-то надрывный, будто они находятся на последнем издыхании, гул двигателей.

Так проходит минуты три – четыре, которые показались мне вечностью.

— Командир! — Евген крутит головой по сторонам. — Я, пока, ничего не вижу! Луна скрылась за облаками. Под нами сплошная позёмка. Фары дали отблеск, но, что это было — непонятно! Может быть, надув от ветра. А может быть, и крыша блока станции!

Батя чуть поворачивает голову. Несколько секунд смотрит в боковое остекление кабины. Затем, снова переводит взгляд вперёд, и отдаёт приказы:

— Илья! Всё время докладывай удаление и курс! Тимофей! Продолжай контролировать температуру двигателей. Евгений! Переходи на навигационные огни! Фары выключи! Пока, они нам мешают.

Я сижу, и всё это слушаю. Пропускаю сквозь себя, будто я сам нахожусь за штурвалом самолёта или прокладываю курс.

У меня, невольно, сжимаются кулаки, и я, прильнув к иллюминатору, всматриваюсь во мрак, стараясь первым увидеть станцию.

— Удаление меньше километра! — тараторит Илья. — Снизились до пятисот метров! Высота продолжает уменьшаться. Ветер — двадцать метров в секунду. Порывы до двадцати пяти. Направление — боковой слева. Курс корректирую. Влево на пять градусов!

— Принял! — отвечает Батя.

Он отклоняет штурвал влево вместе с капитальной левой педалью управления самолётом, куда свободно поместилась его нога в унте.

Ил-14 поворачивает нос в заданном направлении. Так проходит секунд тридцать и…

Евгений, едва не кричит:

— Вижу впереди слабый отблеск! Возможно, это — лёд на полосе. Подтверждаю! Впереди, что-то светлое! Вытянутое. Длиной, метров в восемьсот. Но огней нет совсем. Либо они не горят. Либо их не видно из-за метели!

Батя быстро бросает взгляд на второго пилота:

— Примем зеркалку за ориентир! Тимофей! Обороты на семьдесят пять процентов. Евгений! Закрылки полностью убираем! Шасси не выпускаем! Кружим с постоянным снижением и уменьшением радиуса, пока точно не поймём, что там внизу.

Бортмеханик сразу же отвечает:

— Обороты снизил. Давление в гидросистеме в норме. Температура масла не повышается. Двигатели, пока, держат заданный режим.

Илья тоже не отстаёт:

— Фиксирую координаты первого круга! 78 градусов и 28 минут южной широты и 106 градусов и 48 минут восточной долготы! Высота — сто пятьдесят метров! Скорость двести десять. Курс двести семьдесят. Затем, левый разворот.

Батя отвечает ему спокойным и уверенным голосом:

— Сокращаем радиус. Илья, снос?

— Снос влево десять градусов! — мгновенно отвечает штурман. — Удаление от ориентира — пятьсот метров. Полоса видна слабо. Только по контрасту снега и надувов.

В этот момент, из-за облаков, выныривает луна, и она, точно пялится на нас ликом мертвеца, сквозь разрыв в сплошной пелене мрачных небес.

Едва это произошло, как Евгений сразу же взрывается:

— Внимание! Полоса по курсу! Тёмные прямоугольники! Возможно, — блоки станции. В центре, что-то яркое. Может быть поймали отражение от металла строений, но это — точно не огни «Восточной»!

— Вижу! — говорит Батя, — Ориентируемся по отблескам. Павел, — приказывает Батя, — ещё раз вызови станцию! На всех диапазонах! По очереди! И, держи передачу подольше. Секунд пять. Вдруг, пеленг поймает хоть слабый сигнал.

Радист снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Мы находимся рядом с вами! Повторяю! Мы находимся рядом с вами! Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы! Приём!

Тишина. Только эхо помех в наушниках радиста.

— Батя, — Павел оборачивается к командиру, — может быть, они не могут ответить? Что-то случилось с оборудованием? Или…

— Или с людьми… — заканчивает за него негромко командир. — Продолжай вызывать!

В этот момент, самолёт резко встряхивает.

Ил-14 мгновенно проваливается вниз на пару десятков метров.

Фюзеляж стонет, как живое существо, а двигатели издают странный, надсадный вой.

— Теряем скорость! — кричит Батя. — Евгений, работай двигателями! Держим! Держим его! Павел, вызывай!

Павел судорожно нажимает на тангенту:

— «Восточная»! «Восточная»! Мы рядом с вами! Если вы нас слышите, подайте любой сигнал! Любой! Ракетницей! Фонарём! Что угодно! Приём!

В этот момент я, до боли в черепе прижавшись к иллюминатору лбом, замечаю внизу слабое мерцание. Будто, кто-то чиркнул спичкой во тьме. И меня снова накрывает расплавленным холодом, как тогда, когда я наблюдал за двигателем.

— Батя! — кричу я. — Внизу, что-то есть! Там был свет!

— Где? — спрашивает у меня командир.

— Слева по борту! Тридцать градусов!

Батя резко поворачивает штурвал. Самолёт кренится, и мы снижаемся ещё ниже.