Но, и тогда, если бы я сам этого не видел, то ни за что бы не поверил, как застывшую на морозе солярку можно резать ножом, как вы режете сливочное масло.

И.… я снова отвлекся.

Мы углубляемся в станцию всё дальше и дальше, надеясь обогнать нашу смерть, которая преследует нас по пятам.

Кимчи уверенно ведет отряд к кают-компании, а я, вместе с Зориным, кручу головой по сторонам, чтобы не проморгать момент, если гибриды попытаются обойти нас с флангов.

Вижу почерневшую и сгоревшую башню буровой.

Обугленная фанера, покореженные стальные листы. На уцелевшей стене размашисто выведено красной краской: «МГИ — Московский горный институт».

Буровая установка стоит прямо над «Восходом». Кто бы мог подумать, что у нас под ногами, на глубине около четырех километров, находится самое большое на планете реликтовое озеро, которое было изолировано от остального мира более сорока миллионов лет.

Только представьте себе его размеры: двести пятьдесят на пятьдесят километров. Глубина, более 1200 метров.

Подлёдный водоем с пресной водой, которая никогда не замерзает и находится под давлением почти в четыреста атмосфер.

А главное, — учёные предполагают, что в озере могут обитать неизвестные науке микроорганизмы, которые эволюционировали все эти миллионы лет обособленно от остальной биосферы.

Кто знает, что там могло находиться?

Там нечего жрать. Солнечный свет не может проникнуть в озеро сквозь многокилометровую толщу льда. Поэтому, фотосинтезирующие организмы не могут в нём существовать физически.

И, если они там есть, то они были должны питаться растворёнными в воде минеральными веществами. Или же найти иной способ существования. Например, пожирать самих себя. Заниматься эдаким каннибализмом. Есть себе подобных, чтобы выжить.

И, теперь, мы откупорили этот сосуд, и выпустили оттуда нечто такое, что ещё никогда не происходило в истории нашей планеты с самого появления человека.

Хрум, хрум, хрум.

Мы бежим! Бежим! Уже толком не разбирая дороги. Чисто на инстинктах.

Валек запалил фальшфейер, видать заныкал его, пока мы копались в грузовом отсеке самолёта, и теперь несётся впереди всех, освещая нам путь.

Факел горит красным цветом. Почти алым. От него клубами расходится сизый дым. Во все стороны летят искры, а по стенам блоков прыгают призрачные тени.

Жуткая картина, если посмотреть со стороны, скажу я вам.

Мы точно грешные души, которые спускаются в ледяной ад, а нас преследуют демоны. Им только крыльев не хватает, и горящих во тьме глаз.

Слева от нас комплекс научной лаборатории. Самое большое строение на станции.

Круглый «лунный» блок на отшибе. Он похож на «бублик» без окон, и стоит на четырёх металлических ногах, как спускаемый аппарат. К нему ведёт лестница на несколько ступеней. Входной гермолюк со штурвалом, как в бомбоубежище, подпёрт снаружи трубой, будто кто-то отчаянно пытался запереть то, что там находится внутри.

Ещё дальше находится тяжёлая техника «Восточной».

Наш «зоопарк», как мы, между собой, называли это место.

Два военных гусеничных тягача АТ-Т, трактор, которыми мы растаскивали грузы, и «Харьковчанка», оставшаяся зимовщикам от «походников», с прошлого перехода санно-гусеничного каравана.

Она сломалась в самом конце экспедиции. Её, чтобы не бросать, дотащили на буксире, и оставили на станции, но ребята её починили. Антарктический вездеход, с утеплённым кунгом и автономной системой жизнеобеспечения. Способный пройти тысячу километров по льдам и торосам, как говорится, в хозяйстве всегда пригодится. Мало ли что может случиться!

Правда в одиночку, на одной единице техники, никто и никогда не ходил на такие расстояния. Тем более, в полярную ночь. Но, кто знает, на что способен человек, который хочет выжить...

Мы пробегаем мимо них, и я замечаю, что гусеницы техники примёрзли к насту, а на кабинах виднеются пулевые отверстия и окровавленные царапины. Рядом валяются пустые бочки «двухсотки» и стоят походные домики на полозьях. На одной бочке виднеются тёмные подтёки. Кровь или масло? При таком освещении не разобрать.

И.… тут я вижу.

На отшибе. Возле лестницы, ведущей к «бублику», почти заметенные снегом, лежат три обугленных тела. Даже скорее фрагменты тел. Бесформенная куча. Они, будто поломанные куклы, которых выбросили за ненадобностью.

От них смердит паленым мясом. Эту вонь, ни с чем не перепутать. Уж поверьте мне. После Афгана этот запах въелся в мою память на всю оставшуюся жизнь.

А рядом с телами…

В это сложно поверить. Следы от босых ног. Совсем свежие. Их ещё не замело снегом, и, видимо один из гибридов подходил к ним, чтобы... На кой ляд они ему вообще понадобились?!

У меня нет времени всё, как следует рассмотреть, и мы с Зориным, переглянувшись, бежим дальше.

Он тоже их заметил, но ничего мне не сказал.

— Вон... к тому блоку! Быстрее! — кричу я на ходу Зорину.

Мы с ним ускоряемся. Пробегаем мимо того места, где один полярник убил другого, а потом сжёг и себя.

И я, понадеявшись на удачу, наклоняюсь, как раз там, куда он, как мне показалось с борта Ил-14, выбросил ружьё.

Опа!

Мне крупно повезло!

Пальцы, сразу же натыкаются на двустволку, и я вытаскиваю её из-под снега.

Остается только раздобыть патроны, иначе толку от ружья, как от палки.

— Сюда! Сюда! — машет нам Кимчи.

Ребята уже добежали до кают-компании, открыли дверь в блок, и ждут нас с Зориным.

Мы подбегаем к блоку. Валёк и Кимчи уже затаскивают туда носилки с Евгеном, а Павел и Илья им помогают.

— У меня последний магазин! — кричу я Зорину.

— У меня тоже! — отвечает он мне. — Ничего! Будем их матом посылать!

— Трёхэтажным! – добавляю я.

А твари не отступают. Выходят на нас из темноты одна за другой. Будто материализуются из воздуха. И мне, почему-то кажется, что их становится только больше. Больше, чем было полярников на станции...

— У меня осталось две ракеты! — кричит нам Батя. — Шмальнуть по ним?

— Прибереги пока! — отвечаю я ему. — Ещё пригодятся! Мы их сдержим! Живее! Заходите все внутрь! И сразу ищете, чем забаррикадировать дверь и окна! Не тормозите там! Если нужно, ломайте мебель!

— Лады! — отвечают мне ребята, и скрываются внутри блока.

Бам! Бам! Бам!

Зорин отстреливается короткими очередями. Твари всё ближе.

Я смотрю на гибридов.

Колян, я его сразу же узнал среди всех остальных, стоит шагах в десяти от нас.

Его слизь мерцает и пульсирует. Лицо ничего не выражает. Он больше не человек. Он — одно из этих существ!

Остальные напирают и ждут, будто хотят посмотреть, что он будет делать дальше. Типа, решили устроить новичку экзамен.

Я беру Коляна на прицел пистолета. Навожу ствол прямо ему в лоб, и, хотя я понимаю, что это его не остановит, решаюсь выстрелить.

Почти дожимаю спуск, как слышу позади себя громкий крик Деда:

— Да, на, сожри это, сучара!

Ширх!

Рядом со мной, как копьё, проносится металлический дрын, и вонзается прямо в грудь Коляна, там, где у нас находится сердце, пробив его туловище насквозь.

Колян дёргается. По инерции, делает два шага назад, но не падает.

Из него торчит труба, а он не умирает! Крови тоже нет! Совсем!

Это — нечто запредельное!

А дальше происходит то, чего я совсем не ожидал.

Губы Коляна, прямо под слизью, расходятся в жуткой усмешке. Он хватается руками за трубу, и начинает медленно вытаскивать её из себя.

Сантиметр, за сантиметром, будто это, какой-то фокус.

— Внутрь! — командую я. — Запираемся!

Зорин даёт последнюю очередь по тварям. И мы с ним, и с Дедом, вваливаемся в проём, и захлопываем обитую железом дверь прямо перед носом гибридов.

— Давай!

Мы подпираем собой дверь, в то время, как остальные, подтаскивают к ней тяжеленный шкаф и стол.

В этот момент, снаружи раздаётся глухой удар.

Бух!

На мгновение, с той стороны наступает тишина.