Сорвав захват рывком на излом большого пальца, как учил меня еще давным-давно Илья Зуев, я ушел с линии вбок. Но борцовской базы у меня было ровно на то, чтобы уйти. Не больше. А Петр явно был очень опытным и умелым именно в борьбе. Неудивительно, что именно он пошел нас провоцировать.

Он зашел снова. Поднырнул мне под руку, подбил бедром под бедро, рванул на себя за пояс, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Однако успел вынести вес назад, сорвать ему хват коротким ударом, вывернулся и не упал, но устоял с трудом. И оба мы знали, что в следующий раз мне уже так не повезет.

Оком я пользовался все время, разбирая его движение на части. Но лишнего в этом движении не было практически ничего, и мне было почти некуда вклинивать контратаки.

Лезть в рукопашную в таких условиях откровенно глупо. Он бы просто поймал мою руку, и это был бы конец. Я попытался достать его пламенем, но усиление также повышало и скорость, так что максимум, чего я добивался, — это подпаливал его штаны, а более масштабные вспышки выходили не такими точечно мощными, и через них он просто проходил насквозь.

Будь я на второй Чаре, которая чисто технически была эквивалентом Четвертого Круга, моя физическая сила была бы выше. Но пока что я проигрывал даже в чистом объеме энергии, что уж говорить о мощи конкретного аспекта: физического или магического.

Еще через некоторое время он качнулся, будто идет в ноги. Я повелся, ушел коленями вниз, а он вместо ног поймал меня поперек корпуса и сжал так, что хрустнули ребра. На этот раз оторвал от земли и перебросил через бедро.

В воздухе я успел одно: рвануть всем телом против его скрутки, разменять чистую укладку на спину на падение вполоборота. Землю встретил боком и плечом с такой силой, что пол громыхнул, а из меня выбило дух. В глазах мигнуло.

Я окружил себя настолько плотным пламенем, насколько только смог, и он, ощутив жар, инстинктивно разжал захват. Я вскочил, поняв, что, кажется, нащупал правильную стратегию.

Окутал предплечья и кисти алым пламенем на пределе возможностей Кольца. Петр осекся, отступил на полшага, явно раздумывая, что со мной делать.

Но долго так стоять было нельзя. Дух на настолько мощное пламя уходил очень быстро, к тому же при таком долгом и сильном воздействии я начинал страдать сам уже просто от остаточного жара.

Так что я бросил уворачиваться. Я ударник, а не борец, и тянуть игру по чужим правилам было глупо. И пользуясь тем, что он еще не успел понять, что делать с огнем, я пошел вперед.

Первый удар всадил ему в челюсть и услышал, как шипнуло, когда огонь лизнул кожу. Его голову мотнуло вбок. Отдача от удара прошла по всей моей руке до самого плеча.

Он тут же ответил, перехватил мою бьющую руку у локтя, потянул вниз и в сторону, выводя меня из стойки. Я не дал себя вывести, ввалился в него плечом, всем добытым через Ядро весом, и горящей второй рукой пробил снизу в живот, под ребра.

Петр крякнул, но тут же перестал беречься. Понял, что иначе меня не достать, и пошел в захват сквозь жар. Его ладони легли мне на плечи, обхватили, сжали, и я ощутил эту силу разом.

Попытался вырваться, но не рассчитал немного дистанцию, и это оказалось фатально. Он перехватил меня поперек, поймал левую руку в перчатке и завел ее мне за спину, выкручивая в плече и в локте.

— Сдавайся, — хрипло сказал мне в ухо сквозь дым. — Иначе руку сломаю!

Сдаваться я не стал. Вместо ответа перевел весь Дух из Ядра в Кольцо, и огонь вспыхнул вокруг нас почти вдвое ярче. Боль в руке была мне сейчас не указом. Я держал ее за стиснутыми зубами и гнал жар дальше.

Да, я мог проиграть и изначально не рассчитывал на гарантированную победу против Четвертого Круга, закаленного годами службы. Но я должен был продемонстрировать не победу, а то, что со мной в принципе не стоит связываться. Что, даже одолев меня, ты не уйдешь целым и сам своей победе не будешь рад.

Петр зарычал, мотнул головой, пытаясь заблокировать своим Духом пламя. Но на таком расстоянии и при такой длительности воздействия это было уже невозможно.

Однако вместо того чтобы бросить мою руку, он дожал ее. Резко, всем телом. В локте хрустнуло, и левую руку отрезало волной тошной, белой боли.

Я не закричал. Свело скулы, в глазах потемнело по краям, но крик я удержал в себе, проглотил его. У меня, у Практика, она срастется за несколько дней. Так что это было неважно, и я лишь усилил давление пламени.

Нас растащили. Его товарищи оторвали его от меня, меня придержал подоспевший Миша.

Отдышавшись, я встал ровно, прижимая левую к боку. Петр, тяжело хрипя, отмахнулся от рук товарищей. Штаны ему я почти полностью спалил, и фактически он остался голым: все тело было обожжено, половина лица и вовсе пошла волдырями, брови и часть волос просто исчезли, оставив после себя только характерный горький запах.

— Сумасшедший, — выговорил он сквозь обожженные губы. Слово вышло шепелявое, через щербину и через боль. — Ты же проиграл! Почему продолжал использовать магию?

— Я помню, как ты сам сказал, что проигрыш — это либо отключка, либо когда уложили на лопатки. Ни того, ни другого не было, — выдавил я.

Это была такая же очевидная правда, как-то, что, по совести, победа была за ним. Но победа лишь в спарринге. Морально преимущество явно осталось за мной.

Они замолчали, не решившись спорить. Петра увели под руки к лазарету. Меня туда же повел Миша, уже не особо торопясь, да еще таща мою секиру.

Целитель осмотрел мой локоть, прощупал, сказал, что излом чистый, без смещения, пролечил Духом и наложил гипс от запястья до плеча, обмазав сперва кисть и предплечье чем-то холодным и вяжущим. Обмазка эта стянула кожу, и под ней рука занемела.

Петром на соседней лежанке занимались двое, и работы у них было куда больше. Петр молчал, стойко выдерживая боль от ожогов и процедур, только хмуро поглядывал на меня.

Целитель дал мне косынку под руку, и мы с Мишей пошли в казарму. Дорогой молчали. Вечер совсем остыл, с моря тянуло ровно и прохладно, и я шел, наслаждаясь этой прохладой.

В казарме мы приняли душ, разделись и легли. Я кое-как улегся, пристроив руку поверх одеяла. Какое-то время в темноте было слышно только море.

— Ну ты и отбитый, — сказал вдруг Миша в потолок.

В его голосе не было ни укора, ни смеха.

— Иначе нельзя, — сказал я. — Мне нужно марку держать.

Миша помолчал.

— Видать, и мне теперь надо тебе под стать быть, — сказал он. — Чтоб не отставать.

Я не ответил, отвечать было нечего, да и сон уже подступал — тяжелый после такого насыщенного дня. Море за стеной шелестело о берег, и под этот шум я и провалился в сон, лишь напоследок усмехнувшись.

Разбудил меня не свет и не море, а резкий дерганый звук под самым потолком казармы: в две ноты, вверх и вниз, какой издает сигнальный рожок. Я вскинулся на койке прежде, чем успел проснуться.

Голова после сна была мутная, тело ныло, не успев восстановиться после боя с Петром. Я моргнул, разгоняя сон, и только тогда увидел, что в казарме мы с Мишей уже не одни.

По центру стоял человек. За пятьдесят, высокий и крепкий. Духом от него фонило очень мощно, это явно был Шестой Круг. Почти пик силы форпоста, не считая Ольгу Петровну.

Большая русая борода, тронутая на скулах сединой, каштановые волосы, остриженные коротко, по-военному, серая с темным форма, застегнутая под горло и ладно сидящая на широких плечах. За его спиной, на полшага позади, переминался парень помоложе, держа две сложенные стопки такой же формы и косясь то на нас, то на спину старшего, словно не зная, можно ли ему уже их куда-то деть.

— Подъем. Стройся, — сказал мужчина приказным тоном еще до того, как мы полностью пришли в себя.

Миша уже стоял у своей койки, выпрямившись и вытянув руки по швам, и я тоже встал ровно, прижав гипс к боку.

— Здравия желаю, бойцы, — сказал он. — Я командир вашего подразделения, капитан Игнат Хвостиков.