Отдача доразвернула меня в воздухе, увела с линии лезвий, позволив приземлиться уже под их веером. И прежде чем сталагмиты успели сомкнуться, я прошел между ними и снова попер на Михаила.

Сто с лишним килограммов стали в моих руках не были балластом. Я гасил ими инерцию на разворотах, отталкивался выбросами огня там, где ноги не успевали, водил тяжелую голову секиры как маятник, чтобы продвигать меня самого в нужную сторону.

Пусть я получил это оружие буквально полчаса назад, но ощущение было такое, что сражаюсь им уже долгие годы. Это было что-то почти мистическое, что оставалось списывать лишь на качество секиры и на увеличившуюся после формирования Столпа мощь Ока.

Михаил держал дистанцию, мобильность и кристалл, читал поле через резонанс кристаллов, поверх него — тем чутьем гения, которого не объяснишь, и угадывал, куда я пойду.

Я держал давление, ближний бой, пламя, а также то, чего у него не было совсем, — ровную, запредельную выносливость. Читал его Оком, разбирая слитный поток на части и предсказывая направление всех атак.

Один раз я его достал. Загнал в угол его же сталагмитов, поймал момент, когда он не успевал уйти рывком, и обрушил секиру сверху, всем весом тяжелой головы и всем алым пламенем, что держал на ней.

Он подставил посох. Реликвия выдержала, серебряная оплетка спружинила и загудела под нагрузкой. Удар не прошел насквозь, но разрубить посох и не было моей главной целью.

Я навалил на блок вес секиры и силу Ядра разом, и сила эта пошла через каркас, через плечи, в руки и в сталь, единым жестким столбом. Михаила под этим столбом повело.

Кристалл под его ногами спрессовался, выехал из-под подошв. Опоры не стало, и он на полушаге потерял равновесие, но ушел кувырком в сторону, разрывая дистанцию длинным толчком кристалла.

Вывод мы сделали одновременно, каждый свой. Он понял, что в силовой размен ему нельзя ни под каким видом, что в ближнем я снесу его вместе с реликвией, и больше не принимал ближнего вовсе: рвал расстояние раз за разом, едва я подходил.

Мне стало ясно другое: взять его можно только на упреждение. И началась игра в салочки.

Я ловил Оком тот короткий перелив в его потоке, что всегда предшествовал рывку, и слал секиру туда, где он должен был возникнуть. Однажды угадал чисто.

Он выметнулся с рельса влево, и моя секира уже ждала там: алое лезвие прошло по его боку. Но доспех выдержал. Тот доспех высочайшего качества, что он надел именно из-за меня: не кристальный, чтобы не пасть от моего пламени, а кованый и плотный. Пламя оставило на нем лишь длинную оплавленную полосу, но тела не достало.

Он ушел не сбавив хода.

Раз Михаил обманул меня сам. Обозначил рывок вправо, бросил туда кристальную тень — ложный отблеск своего хода. Я повел секиру на отблеск, а он ушел в другую сторону. Тяжелая голова с гулом провалилась в пустой кристальный песок, и пыль поднялась мне по пояс, а он в этот момент ударил в спину.

Подловить наверняка не выходило ни ему, ни мне. Пару раз он провел ко мне свои лезвия, и доспех белого змея звякнул, лишившись нескольких чешуек. Мастера Вяземской Академии явно не рассчитывали, что их творение будет участвовать в бою подобного масштаба.

Мы шли вровень — удар в удар, обман в обман, — и стадион над нами буквально выл от того, что идти вровень мы не имели никакого права. Сквозь гул прорывался сорванный, захлебывающийся голос комментатора, и я ловил из него обрывки между разменами.

Трибуны раскололись надвое. Столица ревела за Михаила, регионы — за меня, и я слышал, как сквозь рев за Михаила в общий гул вплетается и растет другое. Как часть его же болельщиков, заведенная немыслимостью того, что видела, перетекает на мою сторону.

Я не давал этому себя коснуться. Это было не чудо, а выжатый всеми моими резервами результат трех лет нечеловеческих усилий.

Да, мне повезло во многом.

Повезло с кровью. Если бы мои родители не были Ясеневыми, даже будь я Практиком, никогда бы не смог достичь того же темпа роста, и мой Дар, открывшийся настолько рано и столько раз меня выручавший, вряд ли бы проявился.

Повезло с учителем. Встреча со Звездным была невероятным совпадением, буквально вселенской удачей, запустившей всю мою историю. Без нее, будь хоть тысячу раз наследником Ясеневых, я бы до сих пор жил в деревне как Сашка-Чучело.

Повезло с братом. Вирр, появившийся в моей жизни после трагической смерти его матери, не только стал моей психологической опорой и причиной двигаться дальше в некоторые моменты, но и источником Духа Зверя в голове, без которого я бы как минимум не создал тройное Ядро.

Все три этих удачи были невероятны по своей сути. Первая удача дала мне силу Практика. Вторая — силу Мага. Третья — силу Зверя.

Но сила сама по себе — это как кусок железа. Больше силы — больше кусок, только просто куском нельзя сражаться. Его надо превратить в оружие. Нужно раскалить его в пламени сгоревшего прошлого, выковать тысячей ударов из сотни боев, закалить в чане с пролитой кровью и слезами потерь.

Только тогда получится что-то достаточно острое, чтобы встретиться в равном бою с первым гением планеты, взращенным родом с почти безграничными ресурсами, властью и возможностями.

Может быть, поэтому я сейчас так легко и естественно ощущал в руках эту огромную секиру. Потому что впервые почувствовал и прочувствовал, что я сам был таким же оружием, выкованным уже мной самим из нескольких удач моей жизни ударами множества тягот и невзгод?

И спустя минут десять стало понятно, что это оружие прочнее того, что выращено в теплице и обернуто драгоценным серебром.

Каждый прием Михаила, в котором он уплотнял свой Дух через особое телосложение, что жал его кристалл к пределу и делал лезвия тверже алмаза, а стены прочнее стали, стоил ему непропорционально много энергии.

Я видел, как с каждым таким приемом из его центра уходит больше, чем должно бы, как уплотнение пожирает резерв жадно и голодно. Он был гением, и он был силен, так что в обычном бою этого никто бы не заметил. Потому что обычный боец сдох бы куда раньше, чем дотянул Михаила до дна.

Но мои пламя и физика держались. После формирования Столпа четкие границы между энергиями Ядра, Кольца и Ока размылись, как минимум потому, что вся новая сила содержалась именно в Столпе. Поэтому его Дух я мог использовать на что угодно: хоть в Ядро для физики, хоть в Кольцо для пламени, хоть в Око для восприятия.

Но основа не изменилась. Я мог продолжать сражаться там, где Маг выдохся бы уже несколько раз. Разумеется, я тоже выдыхался, ведь у меня, в отличие от Наташи, не было почти буквально бесконечной энергии, впитываемой телом с той же скоростью, с какой она тратилась. Но я все-таки делал это куда медленнее Михаила.

Его рывки стали короче, кристалл вырастал медленнее, паузы между потоками удлинились, и в этих паузах он впервые начал дышать ртом. Пот выступил у него на висках и заструился по лицу, которое впервые за бой перестало выражать пустоту.

Кристалл, что он лепил теперь, выходил мутнее, без той алмазной чистоты, что в начале, а грани его плыли, словно силы уже не хватало стянуть форму до конца. Я начал навязывать свой темп. Перестал гоняться за его обманами и просто пошел вперед, сокращая дистанцию шаг за шагом, не давая ему оторваться и восстановиться, накрывая выбросами огня каждую попытку поставить опору и уйти.

Он ушел в глухую оборону, лепил стену за стеной, а я проламывал их одну за другой. Каждая стена под секирой шла трещиной от края до края, мутнела по излому и опадала, и алое пламя стекало по этим пластам, оплавляя их в труху прежде, чем они касались песка.

Всякому под куполом, и ему первому, стало очевидно: вскоре этот бой закончится.

И тогда он пошел ва-банк.

Замах я почувствовал Оком заранее — за целое мгновение до того, как он начался. Михаил собрал весь остаток, почти все, что у него еще было, в один-единственный удар.

Кристалл сошелся вокруг его посоха длинным, сверхплотным, сжатым его телосложением до предела и за предел копьем… Он метнул это копье прямо мне в грудь на скорости, на какой он не бил весь бой.