Я перестал уходить от его лезвий. Начал принимать их на броню, шагал сквозь них и бил, бил, бил, навешивая алым по любой грани, что он успевал поставить, не давая ему ни секунды чистой дистанции.

Зал это почуял. Гул над чашей переломился, поднялся выше: до них доходило, что выскочка из провинции не падает, а лезет. И лезет зло.

Михаилу стало труднее. Я это видел: размен ломал ему рисунок — в ближнем его искусство буксовало, и он впервые начал тратиться всерьез. Но он по-прежнему был гением, а гении не растеряются.

Он перестал убегать по прямой, начал уходить рывками с кристальных ступеней, что вырастали и осыпались под ним за миг, ставил между нами короткие глухие барьеры, чтобы выгадать полшага, и точно контратаковал из-за них.

Один такой контр вошел мне под ребра кристальным клином, и я услышал, как внутри что-то хрустнуло, и при дыхании чувствовался прострел. Другой клин разорвал броню на бедре. Я сделал шаг. Каждое его попадание стоило мне крови и боли, но я знал, чем плачу и за что, и не собирался жаловаться на цену.

В этот момент где-то слева, за пеленой своего боя, уловил перемену в шуме шестерок и на долю секунды поднял глаза.

Кавелины нашли ритм. Без Михаила, врозь, они долго не складывались, но они были столичными бойцами турнира, и в итоге опыт и талант взял свое: двое стянулись спинами, прикрывая друг друга, третий пошел в обход, и наш кулак, такой ровный на старте, начал вязнуть.

Ростислав, второй после Михаила, лепил перед нашими целые гроздья лезвий и рвался рывками, как уменьшенная тень своего капитана; Лев, латник, стоял живой стеной и не пускал к себе никого.

Наших начали теснить. Наташа выровняла было, взлетев на двух своих парящих клинках. Ударила сверху, наливая двуручник весом в миг удара, и проломила одну связку, но другую тут же стянули заново.

И тогда я снова поймал краем Ока то, чего не понял. Виктор продолжал стрелять, но вдруг из его пистолетов хлестнула не водная магия, а пламя. Золотое пламя.

Я увидел его на долю мгновения, между двумя ударами Михаила. Чистое золото. И там, где оно касалось кристалла, кристалл не мутнел и не просто крошился, как от моего алого, а вскрывался насквозь, разом, будто его не было вовсе.

Дальше я не мог смотреть, но слушал комментатора, очень удачно тоже сосредоточившегося на новой магии Виктора. Он перевел стволы, ударил одной длинной золотой плетью поперек, и три кавелинских построения, которые ребята не могли проломить, рухнули за один проход. Их строй вскрылся.

Наши вошли в брешь и троих столичных вынесли почти разом: Ян свалил одного тенями со спины, Яков — второго в упор, Наташа — третьего сверху. Шестеро стало тремя.

Но Виктор?.. Я не понимал, что вижу. И, что было важнее, судя по лицам наших, по тому, как в тот миг дернулась Наташа, как застыл на полушаге Артем, этого не понимал никто. Виктор был Магом воды, мы все это знали. Откуда взялось это золотое пламя?

Однако оно иссякло так же внезапно, как вспыхнуло. Залпы золота захлебнулись, погасли, а сам Виктор качнулся, осел на пятки и завалился набок, выронив пистолеты, пустой до самого дна.

Что бы это ни было, оно выпило его досуха за один разменный отрезок. Наших осталось пятеро на ногах против троих. Но от такого поворота оставшиеся трое Кавелиных вошли в неистовство.

Я выхватывал все это кусками.

Бой, до того еще хоть как-то расчерченный, рассыпался в хаос, в свалку, где каждый бил во все, что двигалось. И в этой свалке один из них, у кого еще держался полный кристалл, сделал то, чего на турнире делать так-то нельзя.

Он собрал длинный граненый клин и послал его не туда, куда бьют, чтобы вывести из боя. Послал в грудь и лицо. Осознанно. В Катю.

Я услышал короткий, оборвавшийся вскрик, который ни с чем не спутаешь. Катя ушла на рефлексе, использовав молнию, чтобы подстегнуть свое движение. Ушла достаточно, чтобы клин не вошел туда, куда метил, но недостаточно, чтобы уйти полностью: грань распорола ей плечо, вторая — скулу, и она упала на колено, зажимая лицо.

На экранах над чашей это показали крупно, во весь рост, и стотысячный зал ахнул разом. Яков заревел.

Этот низкий, нутряной звук без слов я тоже знал и знал, что сейчас будет. Яков бросил всякую защиту, как бросил ее я, и кинулся на того, кто ударил Катю, в лоб, напролом. От его натиска Кавелин попятился и впервые за бой ошибся.

Ян довершил: его тени уже стояли вокруг, и одна из них перехватила отступающему руку, сложив ее в локте не туда, куда сгибается рука. Я услышал сухой треск и крик, и кристалл осыпался с переломанной кисти пылью. Осталось двое.

Но и нам это стоило немалого. Пока Яков и Ян ломали одного, латник достал Наташу: ее стальной доспех, который весь бой ускорял ей маневры, поймал тяжелый граненый таран в бок, и кристалл вошел глубоко в сталь. Она устояла на ногах, но левая рука повисла, и парящие клинки просели к земле. Было очевидно, что она уже не продолжит.

Две группы стачивали друг друга в труху. На поле уже почти не осталось целых: Виктор лежал, Катя на колене зажимала лицо, Артем держался, но сильно хромал, Наташа с одной рукой, Яков с рассеченным плечом. У Кавелиных на ногах оставалось всего двое, но они были относительно более целыми.

В моем бою за это время накопился свой перелом. Михаил отступил на полшага дальше, чем отступал прежде, разорвал дистанцию, которую я весь бой не давал ему рвать, и встал. А я почувствовал, как меняется его кристалл.

Он перестал лепить быстро и текуче, как лепил до сих пор. Замедлился, собрался, и новый кристалл рос иначе: медленнее, плотнее, тяжелее. Я видел Оком, как обычная прозрачная грань темнеет до густого, почти черного блеска, как уплотняется до того, что начинает гнуть свет вокруг себя.

Это была не просто другая фигура, а другая прочность. Это было особое телосложение. Мне, конечно, было грех жаловаться, но этот парень явно выбил генетический джекпот.

Я ударил в свежий темный барьер, что он поставил между нами. По привычке, с алым пламенем на полную, тяжелым навесом сверху. Топор пришел всей своей массой, всем разгоном, и алый огонь лизнул грань.

Но грань не осыпалась.

Топор отскочил. Лезвие, которое весь бой крошило его кристалл в пыль, ушло в сверхплотную форму, как в наковальню, и спружинило назад, вернув мне в руки и плечи всю отдачу.

Алое пламя держалось на кромке, жгло, но не вгрызалось, потому что эта плотность была уже выше того, что я мог взять пламенем на предельной мощности. Интрига кончилась ровно здесь. Единственное, чем я доставал его весь бой, перестало работать.

Михаил не дал мне время на то, чтобы это переварить.

Он вылепил из этой новой плотной формы копье. Не гроздь тонких лезвий, какими сыпал прежде, а одно большое кристальное копье, темное, тяжелое, в рост, и послал его в меня одним прямым выпадом.

Я понял в момент, когда оно сорвалось, что не успеваю уйти. Понял это всем телом и сделал единственное, что оставалось: вскинул топор поперек, плашмя, всей широкой плоскостью лезвия в блок, подставил под удар сорок килограммов железа и встретил копье ими.

Сверхплотный кристалл пробил топор насквозь.

Увидел я это близко, на расстоянии буквально вытянутой руки. Темное острие вошло в плоскость лезвия и прошло его, как прошло бы доску. Железо лопнуло.

Топор, служивший верой и правдой два года, лопнул в моих руках, разлетелся, и осколки железа, выбитые из моего же оружия, хлестнули мне в грудь и в лицо. Я почувствовал, как несколько коротко и горячо вошли в скулу, в лоб, в щеку, как один прошел вскользь у самого глаза.

От удара меня отбросило на шаг и развернуло. Само копье, потеряв в топоре часть хода, ушло мне вдоль ребер, не пробив броню насквозь, но добавив к сломанному ребру еще одно.

Я устоял. Остался в сознании, остался на ногах, удержался, но в руках у меня осталось только топорище, концентрация была сорвана, глаза заливала кровь. Я стоял и смотрел на Михаила, а он смотрел на меня, опустив руку, и больше не атаковал, потому что атаковать было уже не нужно. Он это видел.