– Но ты ведь враг, – сказал Андурсов, однако несколько сник после такого предупреждения. – Ну, ладно, – миролюбиво сказал он и побежал на помощь к своим.

* * *

Через сорок минут капитан Трегубов дал отбой и разрешил всем отдохнуть, а сам с лейтенантом Буйновым присел покурить. Вокруг запахло сигаретным дымом. Прислонившись к дереву, Бабагельды закрыл глаза, не обращая внимания на Луговкина, который, рассчитывая на сигарету Пети Бабокина, крутился вокруг него и что-то показывал знаками Бабагельды. Слышался разговор младшего сержанта Морозова, который сидел на поваленном дереве вместе с ефрейтором Переведенцовым, который, как хвост, всегда ходил за Морозовым и поддакивал ему, в любом деле и в любом разговоре.

– На гражданке я всегда пил молоко теплое по утрам, – говорил Морозов.

– И я иногда пил, – ответил ему ефрейтор.

– Врачи говорят, если пить молоко, зубы будут крепкими, – рассуждал вслух младший сержант.

– Ерунда!, – засмеялся Переведенцов.

– Почему?

– У меня сестра есть старшая, знаешь, сколько она пила молока. Даже в детстве ее мать до трех лет молоком кормила. И все равно у нее почти зубов нет. А муж зовет ее “моя старуха», – говорил ефрейтор.

– Слушай, а почему девушкам нравятся высокие и здоровые парни, а? – завел новый разговор Морозов.

– Откуда я знаю, это у девушек надо спросить, – тихо ответил Переведенцов.

– Вон Луговкин роста высокого, но как можно его полюбить? – удивлялся сержант.

– Он щекотки боится. Во время “маленькой войны» я схватил его, а он заорал так, что я в сторону отскочил, как ужаленный, – смеясь, сказал Переведенцов.

Когда роте скомандовали строиться, к Бабагельды подошел Луговкин и протянул листок, вырванный из тетради.

– На, – сказал он, – пошлешь своей любимой.

Бабагельды, увидев нарисованный портрет и под ним слова “Как я воевал в литовском лесу», даже в лице переменился, таким, почти неузнаваемым, было лицо, нарисованное на этом тетрадном листочке.

– Хочешь, чтоб моя девушка отказалась от меня, увидев такое художество, – спросил он Луговкина.

“Прекратить разговоры в строю», – раздался голос лейтенанта. Но портрет показался Бабагельды чем-то знакомым, и опять перед ним всплыло лицо дяди.

* * *

Когда рота после однодневного похода вернулась в городок, солнце еще не зашло. Но его золотистые лучи уже приближались к кронам деревьев. Солдаты еле волочили ноги от усталости. Вдруг раздалась команда ротного старшины:

– Рота-а-а, смирно!

Все решили, что впереди показался кто-нибудь из командиров, а старшина опять скомандовал:

– Рота, направо, смирно!

Стук сапог слился в один звук. Повернув головы направо, ребята увидели стоявшую на остановке автобуса девушку с сумкой через плечо. Разом забыв об усталости, солдаты с гордо поднятыми головами промаршировала мимо девушки.

* * *

До обеда оставалось еще часа два. Поставив в центре казармы столы, солдаты расселись вокруг них и занялись чисткой оружия.

Младший сержант Морозов, увидев, как ушел из казармы с папкой под мышкой капитан Трегубов, встал с места, взял свой автомат и перенес его к Бабагельды, который раздевшись, как и все до пояса, чистил оружие.

– Вот тебя коробочка со смазкой, – сказал ему сержант, – а вот ветошь. После своего почистишь и мой автомат.

– Я не могу, – отказался Бабагельды.

– Рядовой Назаров! Я не люблю, кто много разговаривает.

– А я не люблю чистить чужое оружие, – ответил Бабагельды, подняв голову.

– Здесь армия, мальчик, а не пионерский лагерь, расположенный у реки. Если мы прикажем, ты обязан подчиняться, а иначе заставим, – пригрозил Морозов.

– Времени мало, он ведь не успеет почистить два автомата, пытаясь заступиться за Бабагельды, сказал Луговкин.

– А я тебя спрашивал? – повернулся к нему сержант.

Бабагельды, решив, что дальше продолжать этот разговор не стоит, замолчал, продолжая чистить свой автомат, не замечая придвинутого к нему атомата Морозова. Неожиданно в казарме появился лейтенант Буйнов, который со стрельбища не пошел в часть, и все решили, что он ушел домой и больше в казарму не вернется. До обеда оставалось не больше четверти часа, когда лейтенант построил роту и стал осматривать личное оружие. Морозов, до этого болтавший в сторонке с Филевым, едва успел встать в строй, когда очередь дошла до его автомата. С нескрываемой злобой он поглядывал на Бабагельды. Буйнов осмотрел автомат Морозова, взглянул на часы и сказал:

– Даю вам десять минут. Когда почистите свое оружие, доложите мне, понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант, – мрачно ответил Морозов.

– Поторопитесь, времени у вас мало, – предупредил лейтенант.

– Ух, и устрою же я тебе! – пригрозил Морозов, обернувшись к Бабагельды. Лейтенант Буйнов услышал слова Морозова и вернулся назад.

– Младший сержант Морозов, шаг вперед! – Морозов нехотя подчинился.

– Отставить! – не меняя выражения лица, приказал лейтенант.

Морозов понял, что если он не сделает как положено, его все равно не оставят в покое. В третий раз он вышел из строя, как положено.

– Рота, смирно! За халатное отношение к доверенному оружию, а также за недоброжелательное отношение к вновь прибывшим объявляю младшему сержанту Морозову двое суток гауптвахты! – громко объявил лейтенант.

После обеда младший сержант Филев, отобрав у Морозова ремень, повел его на “губу». Эта стычка между Морозовым и Бабагельды была второй по счету между “салагами» и “стариками». Луговкин сказал, что как только Морозов вернется с “отдыха», будет и третья.

Через два дня, перед ужином, в казарму вернулся заросший щетиной Морозов.

Капитан Трегубов дал ему пятнадцать минут, чтобы он привел себя в порядок. После ужина рота собралась у телевизора, а дневальный Луговкин ходил между кроватями, проверяя порядок. Он-то и услышал разговор между Филевым и младшим сержантом Морозовым. Сидя в конце казармы у открытого окна, Филев говорил:

– С лейтенантом Буйновым лучше не связываться. Это тебе не прежний старлей Плоткин, от которого можно было отделаться анекдотом. Ты же сам видишь, как он появился у нас, уже ни одному “старику» нет почета. Для него все – одинаковые солдаты, – внушал Филев. – При Плоткине, помнишь, какая жизнь была райская. Сколько раз он говорил: “Надо снова сделать три года службы, тогда солдат два года будет служить, а год отдыхать, а как сделали двухгодичную службу, они целый год отдыхают, и только год служат…».

– Я это знаю…

– А если знаешь, то что же на рожон лезешь?

– Я знаю, что Буйнов не Плоткин, но ты вспомни, как нам было, “салагам», и как им теперь. Где же равенство?

– Помнишь, в первые дни, когда мы прибыли в роту, “старики» заставляли нас кричать по ночам: “До отъезда наших отважных стариков осталось столько-то дней. Урра!».

– Однажды Ачмызов, помнишь, кавказец…

– Помню.

– Так вот, однажды он ошибся и вместо того, чтобы сказать, что осталось шестьдесят дней, сказал шестьдесят один. Так Зеленков накинулся на него и чуть было не сожрал от злости. И ведь никто и никогда слова против не проронил, а этот…

– Ну, конечно, раз с нами так обращались, так теперь тебе хочется отыграться на ком-то, – усмехнулся Филев.

– Во-первых, когда с нами так обращались, ротным был не Трегубов. А во-вторых, среди нас не было человека, который, как Бабагельды, смог дать отпор.

– Я-то думал, он помнит, что ещё “салага» и молча почистит мое оружие, – говорил Морозов.

– Ты на него не обижайся. И потом, если подумать, это даже неприлично заставлять такого же парня, как ты, работать на себя. Да, вспомнил… Ты читал статью в нашей дивизионной газете о Герое Советского Союза?

– Статья о Тахирове, которого замучили немцы, чтобы получить сведения?

– Так вот, если ты читал, учти, что Бабагельды земляк Тахирова. Вряд ли его тоже можно будет заставить делать то, чего он не захочет.

– Хорошо, что все это не дошло до Буйнова. С ним лучше не связываться. – В этот момент Филев заметил Луговкина и замолчал.