Он предположил, что отрицал убийство Берил из страха быть заподозренным в нападении и на ее дочь.

Когда его снова спросили об Этель, Кристи повторил, что пытался избавить ее от страданий, так как она пыталась покончить с собой, и впоследствии он скрывал ее смерть, потому что «не мог осознать, что ее больше нет».

Автор детективных романов Энтони Беркли Кокс писал, что, по мере того как длилась вторая половина судебного дня, зал суда «приобретал золотистый оттенок от электрических лампочек вдоль карнизов», и «впечатление театральной нереальности становилось все более и более сильным. Возможно, роли в этой драме были сыграны слишком сдержанно; возможно, освещение стало оказывать на людей гипнотическое воздействие; но, безусловно, чем дальше, тем больше становилось невозможно поверить, что этот взволнованный шептунишка… действительно мог убить семь женщин в неизменно гнусной манере и что эти преступления случились взаправду, а он столь неутешительно рассказывал нам о них отвратительные подробности».

«Все это представлялось очевидно невозможным, – писал Кокс. – Такие сюжеты не годились для детективной истории. Этот человек даже не вписывался ни в какие представления об убийцах. Должно быть, мы смотрели всего лишь театральную постановку, в которой исполнитель главной роли поразительным образом не соответствует своему персонажу».

Фрин тоже была поражена «жутковатой нереальностью» этой сцены. Кристи «определенно старался изо всех сил, – писала она, – выглядеть безумным на месте свидетеля. Его брови хмурились от усилий вспомнить подробности. Длинные паузы между его ответами усиливали ужас от каждой последующей истории». Он казался ошеломленным очевидцем своих собственных злодеяний.

Кертис-Беннетт спросил Кристи о других жильцах дома десять. Непонятно, чего он хотел добиться этим вопросом, разве что вызвать у присяжных симпатию к своему подопечному.

– Когда мистер Браун въехал в этот дом, – сказал Кристи, – он купил и расставил в каждой комнате, в четырех верхних комнатах, несколько странных предметов мебели, а потом давал ими пользоваться цветным людям с белыми девушками.

– Это было неприятно? – спросил Кертис-Беннетт.

– Это было очень неприятно, – ответил Кристи, – потому что одна или две из этих девушек были проститутками.

– Ваша жена была расстроена этим?

– Очень, – сказал Кристи. – Двое черных мужчин и одна из этих белых женщин напали на мою жену, а один черный мужчина напал на нее, когда я лежал в больнице в прошлом году, и мне пришлось выйти из больницы раньше времени, потому что моя жена оставалась одна.

Когда в двадцать минут четвертого заседание закончилось, судья Финнемор напомнил присяжным, что они не должны обсуждать дело ни с кем за пределами суда. Кристи продолжит давать показания утром.

Когда Фрин и Джоанна покинули Олд-Бейли, они подвезли только что встреченного ими продавца цветов. В машине мужчина рассказал, что в конце января или начале февраля Кристи посетил его киоск у портновской лавки в районе Сент-Джеймс на Пикадилли.

– Как же здесь пахнет трупами, – заметил Кристи. – Вы что, не чувствуете?

– Нет, не чувствую, – ответил продавец цветов. – Я работаю в этом ларьке тридцать лет и никогда не чувствовал ничего подобного.

Фрин не была уверена, стоит ли верить этой истории, но все равно впечатлилась ей. «Отрадно думать, что он нюхал цветы, когда сделал это замечание, – писала она, – так мрачно и очень хорошо вписывается в образ Кристи деталь о том, что аромат цветов пробудил в его ноздрях запах смертности». Это был настолько испорченный человек, что даже цветочная сладость казалась ему трупной гнилью.

Тотти ждал Фрин и Джоанну в Пэр-три-котидж¹¹. В марте ему исполнилось семьдесят девять лет, и теперь он редко выходил из дома, разве что посмотреть крикет на стадионе «Лордс» через дорогу от их дома или теннис в Уимблдоне – Джоанна отвозила его в юго-западный Лондон на своем «Даймлере». Его последняя пьеса, «Тонкая линия», провалилась в Уайтхоллском театре в марте, но деловые предприятия по-прежнему приносили ему более 10 000 фунтов в год и в доме он все равно чувствовал себя сильным и успешным. Джоанна вспоминала свою первую встречу с Тотти в 1950 году. Он сидел в большом красном кресле, на его вельветовых брюках вишневого цвета покоилась сложенная газета «Таймс». Он лениво повернул к Джоанне свою большую голову и спросил, не поможет ли она ему с кроссвордом.

В такие жаркие дни, как сейчас, Тотти с удовольствием загорал голышом в саду, держа под рукой газету, чтобы накрыться ею в случае чего. Вечером он наливал себе виски с содовой, а затем делил легкий ужин с Фрин: через дверь в сад врывался перечный запах флоксов, а у окна лежал калачиком их любимый пудель Гвидо. Тотти ставил в буфет под лестницей полбутылки шампанского, чтобы отучить Фрин от чрезмерного увлечения белым портвейном. После ужина он переодевался в пижаму оранжевого, зеленого и красного цвета, подаренную Фрин, и удалялся в свою спальню, чтобы покурить, выпить какао и съесть сардины.

Фрин спала в отдельной спальне, через коридор от спальни Тотти. Иногда по ночам они приносили друг другу любовные записки.

Сесил Битон, который совсем недавно фотографировал королеву, присоединился к Фрин, Джоанне и другим гостям на скамьях для горожан в среду¹. Он бросил взгляд на Кристи, когда тот вернулся в свидетельскую ложу. Сегодня на подсудимом был пятнистый красный галстук в сочетании с синим костюмом. «В его внешнем виде сквозит дотошность и только в меньшей мере – нелепость, – записал Битон в своем дневнике. – Наверное, он слишком беден, чтобы быть чопорно аккуратным. Его носовой платок – грязно-серый комок, воротник слишком велик. Создается эффект невероятной обыденности. Он похож на любого человека на улице». Его руки, отметил он, «руки, которые задушили столько женщин», были «большими, бугристыми, суставчатыми».

– Итак, мистер Кристи, – сказал Дерек Кертис-Беннетт. – Кажется, вчера вечером мы добрались до конца истории о миссис Кристи, верно?

Он начал расспрашивать его о Кэтлин Малони, но ответы Кристи были настолько невнятными, что Кертис-Беннетт остановил его и попросил говорить в микрофон, который за ночь установили в свидетельской ложе. Устройство было подключено к громкоговорителям, один из которых находился рядом со стенографисткой, сидящей под свидетельской ложей, а другой – рядом с судебным секретарем под местами судей. Кристи поправил микрофон, продолжая говорить.

– Думаю, я хотел избавиться от нее, выгнать из дома, – проговорил он, теперь уже более разборчиво, – потому что она была уже невыносимой. Она встала и, насколько я помню, схватила металлическую сковороду. Думаю, она хотела ударить меня ею.

Он вернулся к своему первоначальному рассказу о смерти Кэй Малони, а не к тому, который изложил в своих записях для Гарри.

– Вы все время говорите, что «думаете», – заметил Кертис-Беннетт. – Это то, что вы помните сейчас, или то, что вы помнили тогда?

– Все как в тумане, понимаете? – сказал Кристи.

Он вспомнил, что Малони села на стул у двери в кухню.

– Пока она сидела на стуле, я, кажется, задушил ее.

– Чем? – спросил адвокат.

– Думаю, куском шнура, – ответил Кристи.

– Вы взяли кусок шнура из этого кресла? – спросил Кертис Беннетт, указывая на шезлонг, который пристав принес в зал, чтобы показать присяжным.

– Думаю, да, – ответил Кристи.

Большинство доказательств, представленных суду, описывали преступления Кристи с разных сторон: в устных показаниях, рукописных документах, фотографиях, планах, диаграммах. Но этот шезлонг был жестоким, необработанным реликтом убийств, сырым фрагментом дома десять на Риллингтон-плейс. Он создавал в зале суда некоторый временной разрыв, как будто у всех на виду оказался цельный кусок прошлого. У кресла не было крышки; его каркас был скреплен несколькими отрезками веревки, образуя грубое переплетенное сиденье.