12 мая 1973 года Олсена нашли мертвым в его камере. Судя по тюремным документам, это было самоубийство. Никто тогда не задумался, почему человек, которому оставалось меньше года до окончания срока за мелкое преступление, решил покончить с собой. Тони об этом не упоминал и не писал, поэтому нам трудно оценить, как повлияла на него смерть друга и сексуального партнера. Однако спустя несколько дней после смерти Олсена начальник тюрьмы Уолпол подал заявление о переводе Тони в Бриджуотер для психиатрического наблюдения. В больнице Тони провел шестьдесят дней. В тюрьму он вернулся в июле 1973 года. Врачи Бриджуотера подтвердили оценку доктора Юэлта: Тони сексуально опасен. В отчете упоминалось также охватившее Тони чувство «безнадежности», связанное с отказом в проведении нового рассмотрения его дела по апелляционной жалобе. Имя Олсена в этих документах не упоминалось.

Но в годовщину самоубийства Олсена – 12 мая 1974 года, в День матери – Тони обнаружили мертвым в его камере. Он повесился на решетке на ремне, изготовленном собственноручно в кожевенной мастерской. Он практически откусил себе язык и обмочил тюремную робу. Неизвестно, оставил ли он записку. Хотя его смерть также объявили самоубийством, те, кто его знал, считали, что его убили другие заключенные. Той же точки зрения придерживался Морис Голдман. Он считал, что Тони подвергался сексуальному насилию со стороны других заключенных. После смерти Олсена Тони, «все еще молодой человек – привлекательный, мускулистый, красивый», по-видимому, отклонял домогательства и поплатился за свою разборчивость.

С Голдманом согласен адвокат Стивен Липман: «Мир заключенных очень консервативен. Такие преступления, как совершил Тони, редко встречают одобрение»[253].

Донна Кэндиш также считала, что Тони убили в тюрьме: «Узнав, что он покончил с собой, я очень удивилась. Я знала Тони. Такой человек, как он, никогда не совершил бы самоубийства. Даже после того, что он мне сказал, думаю, он собирался жить дальше. Он был очень религиозным человеком»[254].

Доктор Николас Грот проводил психиатрическое обследование Тони в тюрьме. Он надеялся добиться его перевода из Уолпола в тюрьму Коннектикута, где Грот создал клинику для сексуально опасных заключенных. Грот писал: «Его смерть всегда удивляла меня. Психологически он был способен на самоубийство, но в тюрьме ходили слухи, что его убили, но обставили все так, словно он покончил с собой»[255].

Вместе с Тони в тюрьме Уолпол отбывал срок еще один серийный убийца, Альберт де Сальво, пресловутый Бостонский душитель. Как и Тони, де Сальво отличался черным юмором. Биографическую книгу Герольда Фрэнка он подписал так: «Прости, что упустил тебя!» Де Сальво и Тони явно были знакомы, поскольку в Уолполе оба работали в кожевенной мастерской. И оба не пользовались особой популярностью. 25 ноября 1973 года де Сальво обнаружили зарезанным в собственной камере. Судя по тюремным слухам, его убили за организацию собственного наркобизнеса – его деятельность подрывала уже существовавшую в тюрьме систему наркотрафика. Тони был обнаружен мертвым спустя полгода.

В 2018 году Липман говорил: «Это дело мучило меня пятьдесят лет». Отчасти это было связано с тем, что адвокатам не удалось спасти жизнь Тони. Они спасли его от электрического стула, но не смогли спасти от самоубийства – или убийства заключенными тюрьмы Уолпол.

Во вторник, 14 мая 1974 года, в церкви Святого Петра в Провинстауне состоялась погребальная церемония, где присутствовали только приглашенные[256]. Сразу же после службы Тони похоронили рядом с Сесилией в безымянной могиле. Он всю жизнь мечтал, чтобы мать принадлежала только ему, и наконец его желание осуществилось.

1 августа 1988 года у меня начались роды, и меня отвезли в больницу Фалмут, в двадцати милях от моего дома в Сэндвиче. Через час приехала мама. Она попыталась прорваться в родильное отделение, но медсестры не пустили ее в мою палату. Роды продолжались, и тут я услышала громкий стук в окно – моя палата находилась на первом этаже. Я повернула голову и увидела маму. Она размахивала руками, поднимала большие пальцы вверх – словом, всячески меня поддерживала. Увидев это, медсестра опустила шторы. Я слышала, как мама убегает с громким смехом. Выше голову!

Мой сын Уилл родился на следующее утро, 2 августа. Мама была счастлива, что «у нее» наконец-то есть мальчик. Если бы Тони Коста был жив, в этот день ему исполнилось бы сорок четыре года.

Через шесть месяцев после рождения Уилла я вернулась на работу. В первую же неделю в мой офис заявилась мама и плюхнулась на стул возле моего стола.

– Ты мне не перезваниваешь, – заявила она, вытаскивая сигарету.

Я подвинула ей пепельницу, но ничего не сказала. Мама прищурилась, пыхнула дымом и добавила:

– Я буду общаться с внуком – и ты мне не помешаешь.

От ярости я не могла дышать. Я сглотнула и с трудом произнесла:

– Если ты хоть пальцем его коснешься, никакого общения.

Мама смотрела мне прямо в глаза. Я не отвела взгляда. Казалось, все это время мама ждала, что я вспылю, осыплю ее оскорблениями, не дам больше издеваться над собой. Мы сидели молча, смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Маме хватило ума не спорить, не называть меня лгуньей. Она не стала говорить, что никогда руки на меня не подняла, а наказывала только потому, что уже в четыре года я стала «настоящим кошмаром ее жизни». Мама знала, что, если хочет видеть Уилла и оставаться его бабушкой, ей лучше промолчать. К чести ее, надо сказать, что она промолчала. Она слишком хотела иметь внука. Я первой моргнула и отвела взгляд. В этой игре она одержала победу. Но я победила в войне. Надеюсь.

Мама ушла, а я позвонила своему психотерапевту. Мне посоветовали составить список вопросов о моем детстве и пригласить маму на обед. Через несколько недель, мы с мамой сидели в уютном кабинете ресторана «Улей» в Сэндвиче. Когда маме принесли бокал белого вина, а мне кофе со льдом, я сделала глубокий вдох и начала непростой разговор.

– Почему ты так жестоко обращалась со мной в детстве?

Я буквально слышала, как громко колотится мое сердце. Почему я до сих пор боюсь? Я стала взрослой женщиной, женой, матерью и мачехой. Но страх перед мамой пронизывал меня словно электрический ток,

Мама взяла бокал, поднесла ко рту, обнажив резцы. Она давным-давно сделала протезы, но резцы все равно оставались резцами. Ее улыбка по-прежнему напоминала оскал. Я затаила дыхание.

– Не знаю, что ты там себе надумала, – сказала мама с улыбкой-оскалом, – но с самого твоего рождения я чувствовала, что ты будешь меня доставать.

– Но почему? – я не могла сдержать своего изумления.

Мама глубоко вздохнула:

– Я зачала тебя в первую брачную ночь. А я не хотела беременеть. К тому же, – мама говорила так, словно давно ждала возможности снять с души этот груз, – ты оказалась девочкой. Все хотят сначала родить мальчика.

Мама даже бокалом качнула в подтверждение своих слов.

«Двойной удар!» – подумала я. Третьего долго ждать не пришлось.

– А кроме того, – перед последним ударом мама сделала паузу, – ты была чертовски упрямой. Просто невозможной. Прямо как твой отец.

Мама откинулась на спинку стула и сделала глоток.

Смертельный удар.

Воздух вокруг меня сгустился, время затормозило свой бег. По-моему, мама еще что-то говорила, но я ее не слышала. Казалось, я умерла или потеряла сознание. Мама сказала правду, но я услышала ее впервые. Мама не хотела беременеть в первую брачную ночь. Она не хотела девочку. А нежеланная девочка к тому же еще и характер имела. Худший «кошмар» моей матери. Был ли у меня хоть какой-то шанс? Мама всегда видела во мне угрозу, живое, дышащее доказательство своей ошибки. Как всегда, она не стала искать причину ошибки в себе, а направила всю свою злобу и гнев наружу. И я стала самой удобной целью.