Тони оказался идеальным соседом: тихий, аккуратный, редко бывающий дома. Он поднимался рано утром и уходил – или на работу, или просто слоняться по улицам. Он никогда не ел вместе с хозяевами. Хотя в квартире он редко употреблял наркотики, но порой к нему приходили приятели, которые молча сидели на кухне – явно под кайфом. Однажды Донна видела, как один из парней попросту отключился, уронив голову на стол. В другой раз, когда Тони собирался уходить со своими приятелями, они пригласили с собой и Донну.

– Мы собираемся в лес в Труро, – сказал Тони. – Не хочешь поехать с нами? Мы хорошо повеселимся и постреляем из луков.

Донна отказалась, сказав, что у нее есть домашние дела. Но позже она вспоминала, что это приглашение «ей польстило».

Перед Новым годом Вуди и Донна устроили вечеринку. Донна готовила на кухне чай. Вошел Тони, сел за стол.

– Если бы я мог дать тебе то, о чем ты мечтаешь больше всего на свете, ты продала бы свою душу? – спросил он.

Шокированная странным вопросом Донна ответила не сразу. Она помешала чай в чашке, посмотрела на него. То, что она увидела, ей не удалось забыть даже через пятьдесят лет. За головой Тони сверкнула молния. В таком свете его и без того смуглое лицо показалось ей почти черным. Молния высветила его брови. «Он походил на дьявола, настоящего дьявола, – позже вспоминала Донна. – Никогда не забуду это лицо. Я унесу его с собой в могилу».

Донна глубоко вздохнула и ответила:

– Нет, Тони, я никогда не сделала бы этого. Вещи – это всего лишь вещи, а душа – это все, что есть у человека.

Тони явно удивился, потом обхватил голову руками и заплакал.

– Я совершил три поступка, за которые мне нет прощения, – пробормотал он сквозь слезы. – Нет прощения. Эта жизнь – моя расплата[186].

Когда появилась Авис, Тони все еще в слезах подошел к ней. Она решила, что он пьян.

– Нет, нет, ты не понимаешь, – ответил Тони. – Молись за меня. Молись, чтобы Бог простил меня. Мне нужно прощение, и только Бог может мне это дать.

Авис спросила, не в Кристине ли дело, и Тони кивнул, но добавил, что совершил еще два ужасных поступка. Авис не стала расспрашивать.

– Тони нет прощения, нет прощения, – твердил Тони, говоря о себе то в третьем, то в первом лице. – Я продал душу дьяволу. И прощения мне нет[187].

Вернувшись в Вест-Бриджуотер, мы обнаружили, что дед Джорджи и бабушка съехали из соседнего дома. Красный амбар опустел, ставни были закрыты. Никто не объяснял, что произошло, но я решила, что у деда возникли какие-то проблемы. Что, если нам нужно было забрать его из полицейского участка, а мы были так далеко, в Провинстауне? Через несколько дней после возвращения я услышала телефонный разговор и наконец-то все поняла.

– Родители продали дом по соседству, – рассказывала мама Рону. – Полагаю, отцу нужно было убраться из города. Так что вечером мы не сможем встретиться – детей не с кем оставить.

Мама рассмеялась, выпустила кольцо дыма и сделала глоток коктейля. Я быстро убежала спать.

Нужно убраться из города… Лежа в постели и пытаясь заснуть, я повторяла эти слова снова и снова. Я хорошо знала деда и понимала, если ему нужно было убраться из города, значит, дело плохо. Я вспоминала все те ночи, когда мама вытаскивала нас из постелей, чтобы ехать вызволять деда после очередной попойки. Я никогда не понимала, было ли ей страшно или она злилась. Однажды я спросила:

– Ты злишься, мамочка?

– Сколько раз я тебе говорила, что детей должно быть видно, но не слышно?! – Мама смотрела на меня в зеркало заднего вида, лицо ее стало прямоугольным, ее почти не видно было за сигаретным дымом. – А? Сколько раз?!

Больше я в такие моменты ни о чем ее не спрашивала. Но я до сих пор помню темноту за окном, тихое бормотание радио, шорох шин. Мама сворачивала на Норт-Элм-стрит, к полицейскому участку. Я всегда притворялась спящей – так было безопаснее. Забрав отца, мама открывала дверь машины, и меня обдавало ночным холодом. Дед усаживался на переднее сиденье, и машину наполнял едкий перегар. Порой от него пахло мочой и рвотой.

– Прости, детка, – бормотал он, пока мама закрывала дверцу. – Прости…

– Заткнись, пап, – рявкала мама. – Просто молчи, и все.

Разговаривать с ним в таком тоне она осмеливалась только, когда он был пьян. Она знала, что утром он не вспомнит, как груба она была.

Я слышала тяжелое дыхание деда, чувствовала запах перегара. Перегар накатывал на заднее сиденье. Мне приходилось сглатывать и дышать ртом, чтобы меня не вырвало от вони. Иногда мама понимала, что отец слишком пьян, и поручала нам следить за ним, чтобы его не начало рвать прямо в машине. Мы должны были предупредить ее, чтобы она вовремя остановилась и вытащила его на обочину. Иногда мы засыпали и упускали зловещие симптомы.

– Черт тебя побери, папа! – орала мама, когда вонь рвоты заполняла машину.

Она резко давила на тормоза и выволакивала деда из машины.

Когда дед Джорджи и бабушка без предупреждения исчезли из соседнего дома, я расстроилась, но не удивилась. С дедом вечно что-то приключалось. Но никто даже не попрощался.

Мне стало легче, когда я увидела, что к дому деда и бабушки подъезжает большой грузовик и легковая машина. Машина остановилась, из нее выскочили четверо детей. Я сразу заметила старшего мальчика, высокого, стройного, с шапкой темных, вьющихся волос. Он напомнил мне Тони, только помладше, моего возраста. Я надела куртку и вышла поздороваться. Когда я подошла, он мне улыбнулся.

– Привет, – сказал он. – Ты здесь живешь?

Зеленые глаза, ровные белые зубы, приятный голос – сосед мне уже нравился.

– Да! Я Лайза…

– А я Текс, – парень протянул мне руку.

Я мгновенно была очарована. Ну кого могут звать Тексом, кроме замечательного парня, с которым меня ждет масса приключений? Оказалось, что я была совершенно права. Родители Текса были христианскими миссионерами, они только что вернулись в Штаты из Бразилии. Я не представляла, кто такие миссионеры и где находится Бразилия, но звучало это так колоритно и было настолько не похоже на Вест-Бриджуотер, что я сразу же включила это место в список стран, куда нужно будет поехать, когда я вырасту и буду жить отдельно от мамы.

Текс оказался очень приятным и общительным соседом. Такими были только Сесилия и, конечно же, Тони. Текс учил меня ездить верхом на его коне Вулкане и делать переворот назад. В Мексике только что закончились Олимпийские игры. Я смотрела трансляцию и твердо решила стать гимнасткой, хотя у меня уже была довольно пышная грудь, о чем меня всегда предупреждала мама. Да и ростом я была заметно больше миниатюрных девчонок из телевизора. И все же, пока не выпал снег, мы с Тексом часами делали колесо на соседнем поле. Я не знала, хочется ли мне целоваться с ним, но была уверена, что ему хочется. И однажды мы действительно поцеловались за красным дедовским амбаром. Поцелуй был быстрым и неловким, мы стукнулись зубами, но мне все равно казалось, что мы поженились.

Мы целыми днями общались, и вскоре – пожалуй, слишком скоро – он подарил мне бабушкино кольцо с рубином и попросил стать его подругой. Когда кольцо увидела мама, она сразу решила, что я его украла. Я сказала, что это не так, но она не поверила и заставила пойти и вернуть кольцо. Текс смутился. Думаю, он расстроился, но сказал, что все понимает, и положил кольцо в карман.

В те дни мы с Луизой редко видели маму. Она потребовала снова принять ее на прежнюю работу в школу Стаутон, и ее взяли – ведь у нее сохранилась целая коробка любовных писем Тома. Днем мама работала в школе, а по вечерам встречалась с Роном. Казалось, она счастлива. Рон идеально ей подходил. У него была собственная компания – он торговал химикатами для производства красок, резины и пластика. В шутку он называл себя «капитаном промышленности». В Роне мама видела человека, способного обеспечить ей желанную финансовую стабильность. Я не чувствовала, что мама влюблена – уж точно не так, как я в Текса. Мама любила говорить, что больше всего любит хрустальный цвет, и наконец-то нашелся мужчина, способный наполнить хрусталем ее шкаф. Он водил ее в изысканные рестораны, на выходные они уезжали куда-нибудь и проводили время в дорогих отелях в Ньюпорте, Род-Айленде или Мартас-Виньярд. Он ездил на дорогой машине и жил в большом доме в пригороде Бостона. О доме и его детях (у Рона были сын и дочь, и жили они с ним) заботилась экономка. Я не знала, что дети могут остаться с отцами – у нас даже шанса такого не было. Думаю, мама была счастлива, потому что раньше о ней никто так не заботился. С Роном она наконец-то смогла позабыть о «вонючем» Вест-Бриджуотере и о перешептываниях за спиной в учительской старшей школы Стаутон.