– Я же просила не пускать их внутрь, – сказала она.

Рон только отмахнулся.

– Все в порядке. Они со мной. Я за ними слежу.

Шелли разозлилась и напомнила Рону, что не хотела впускать кошек в дом из-за их попугайчика.

Рон возразил:

– Но я же смотрю за ними!

– Ты не слушаешь меня, – настаивала Шелли. – Я не хочу, чтобы они находились в доме.

– Хорошо, я ошибся. Извини! – ответил Рон наконец.

Тут в комнату вошла Сэми.

– Почему ты кричишь на мою маму?

Рон ничего не ответил. Вообще ничего не сказал. Просто возмущенно покинул гостиную.

1 октября 2001 года под присмотром Шелли Рон написал матери сердитое письмо. Он сожалел, что вообще взялся ей помогать.

«Когда я перевез вас с отцом сюда, я не ожидал, что вы воткнете нож мне в спину. Мы оба знаем, что папу очень бы огорчило твое жестокое, бессердечное отношение ко мне и к моим кошкам. Отец никогда не поступил бы так с ними, даже если бы от этого зависела его жизнь».

Он сообщал матери, что не хочет больше ее видеть и считает ее своим убийцей.

«8 июня 1997 года Гэри Нильсон бессердечно убил меня как мужчину, бросив меня; ну что же, мои поздравления, 1 октября 2001-го ты довершила то, что он начал, лишив меня желания быть Вудвортом».

В конце своего пропитанного горечью послания Рон заявлял, что у него больше нет матери.

«Она умерла для меня в тот день, когда убила моих кошек».

Два дня спустя Рон написал последнее, по его заверениям, письмо Гэри.

«Ты не проявил ко мне ни грамма сочувствия с тех пор, как нанес мне смертельный удар в июне 1997-го. Ты алчный, эгоистичный, равнодушный, лживый…»

Через четыре дня Рон прислал матери еще одно письмо, в котором обращался к ней «мадам». Снова он упрекал ее за предательство – то есть за то, как она поступила с его кошками, – и уведомлял, что переезжает в Сиэтл – «там, возможно, я смогу забыть свою вероломную мать».

В тот же день Рон отправил письмо на трех страницах своим брату и сестре на Среднем Западе. В нем он перечислял все обиды, которые нанесла ему мать, беспощадную жестокость, с которой она «выкинула моих кошек на улицу, на мороз». По этой причине он не собирался больше ухаживать за ней. Теперь он не мог ей доверять и не хотел никогда ее видеть. Он объяснял, что все случилось в момент его переезда к Шелли, которая не могла приютить еще и кошек, так что они остались у матери, которая обещала продержать их хотя бы неделю. Однако «не прошло и трех дней», как она их выкинула.

«В связи с вышеперечисленным я умываю руки и снимаю с себя всю ответственность за нее и за уход за ней. Я так сердит на мать, что в следующие несколько месяцев собираюсь официально сменить имя и фамилию».

Он уведомлял их, что переезжает в Сиэтл, где будет жить под новым именем – которое не станет им сообщать, чтобы они не раскрыли его матери.

На случай, если кому-нибудь потребуется с ним связаться, он оставлял телефон Шелли.

«Ради моего психологического благополучия в будущем мы будем общаться только посредством моего доброго ангела Мишель. Мишель очень сожалеет, что оказалась в эпицентре нашей ссоры, потому что искренне любит и меня, и мою мать. Я ни в чем ее не виню. Как всегда, я беру всю вину на себя».

Одна строка в том письме обращала на себя особое внимание:

«Мое сердце разбито, но я должен это сделать, или я сотворю нечто куда более серьезное, чего мне совсем бы не хотелось».

Братья и сестры Рона – и вездесущая Шелли – увидели в этом не желание покончить с собой, а угрозу в адрес матери.

9 октября 2001 года Рон написал Кэтрин от руки следующую записку.

«Мадам,

Данным письмом уведомляю вас, что даю миссис Мишель Нотек позволение вывезти все мои личные вещи из вашего дома и прилегающего к нему хранилища. То, что она сделает с ними дальше, не должно вас касаться. После того как вещи будут вывезены, любая связь между вами и мной будет прервана. Я молюсь, чтобы вы прожили еще сто лет в добром здравии и трезвом рассудке и чтобы каждый день на протяжении всей своей жизни вспоминали о том, как бесчеловечно со мной обошлись. Я снимаю с себя всякую ответственность за вас.

Ваш некогда любящий сын».

Рон остался совсем один. У него больше никого не было.

Только Шелли.

К 2001 году Лара Уотсон ушла на пенсию из дома престарелых, где долгое время работала, и захотела заняться новым проектом. У нее появилась возможность перестроить старинный монастырь в Сэнди, в Орегоне, превратив его в небольшой отель и живописную площадку для бракосочетаний. Она уже довольно давно не говорила с Шелли, что нисколько ее не печалило. Каждый раз, когда они разговаривали – о раке, о ее жизни с Дэйвом, о том, что поделывает Шейн на Аляске, – Шелли болтала, не слушая Лару, и беседа заканчивалась ничем. Каждый звонок в дом Нотеков превращался в ее монолог, после которого Шелли просто вешала трубку.

В начале июля 2001 года Никки позвонила бабушке сказать, что подумывает перебраться в Орегон и поискать новую работу. Лара, конечно, очень обрадовалась. Между ними всегда существовала очень крепкая связь. Хоть Лара и не рожала Топотушку, но все равно считала ее своим ребенком. Тори она не видела с тех пор, как та была совсем крошкой, но со старшими сестрами Нотек всегда поддерживала отношения. Сэми прекрасно училась в колледже, Никки трудилась в Беллингеме. Обе встали на правильный путь, что служило Ларе утешением.

Никки нашла работу в первый же день после приезда в Орегон, и Ларе уже казалось, что возвращаются счастливые времена, когда они обе жили в Беллингеме. Но все изменилось, когда в первый же вечер они сели смотреть криминальное шоу на кабельном канале.

Никки всегда интересовалась преступлениями; она хотела понять, почему плохие люди совершают то, что совершают. До того как ей пришлось покинуть Грейз-Харбор, она собиралась стать юристом. В этом, думала Никки, они с Шелли похожи, – правда, если Никки хотелось понять, как ловят преступников, то ее мать, скорее, интересовало, как перехитрить по- лицию.

И тут тоже Шелли ее удивляла. Однажды, когда они дома смотрели «Дорогую мамочку», Шелли повернулась к дочерям с потрясенным выражением на лице. «Поверить не могу, что мать поступала так с собственными детьми!»

Никки с Сэми обменялись недоумевающими взглядами. Их мать что, забыла про скотч? Про «горячий лед»? Про валяние в грязи?

В тот вечер, сидя перед телевизором с Ларой, Никки внезапно притихла, что показалось ее бабушке странным. Но та ничего не сказала.

Может, Никки просто устала после долгой поездки из штата Вашингтон?

На следующее утро Никки вошла в кабинет, где бабушка разбирала документы.

– Я должна кое-что тебе сказать, – начала она.

Лара сразу заметила, что внучка не спала всю ночь. Глаза у нее были красные и опухшие. Совершенно точно, она плакала.

– Что случилось, дорогая?

Лара крепко обняла внучку. В кабинете повисло молчание.

– Мама с папой убили Кэти, – сказала Никки наконец.

Лара попыталась повторить это слово, но оно застряло у нее в горле.

– Убили?

Никки кивнула.

– Да. Убили.

Обе разрыдались – сильней, чем когда-нибудь за свою жизнь. Всхлипывая и поминутно прерываясь, Никки рассказала Ларе, что творилось сначала в Лаудербек-Хаус, а потом в Монахон-Лэндинг. Лара была стойкой и немало повидала на своем веку, но на этот раз с трудом верила собственным ушам. И все равно, она знала, что ее внучка не придумывает. Никки не лгунья.

А вот Шелли – да.

Лара собралась и вынесла свой вердикт.

– Мы должны на нее заявить.

Она немедленно позвонила в полицейский участок Сэнди, штат Орегон. Когда приехали полицейские, Никки все им рассказала, и они связались с офисом шерифа в округе Пасифик, под юрисдикцией которого находились Реймонд, Саут-Бенд и Олд-Уиллапа. Переговорив с заместителем шерифа Джимом Бергстромом, они перезвонили Ларе.