Шелли, вполне в своем духе, старалась сделать наказания не столько болезненными, сколько унизительными.

Заставляла Тори каждый день в течение недели ходить в школу в одной и той же одежде, если та не получала высшего балла за домашнюю работу. Оставляла ей только потертый джинсовый комбинезон с Винни Пухом и полосатый свитер. Никакой куртки.

«Было очень холодно, и я просто ненавидела ее за это. Люди обращали внимание, спрашивали, почему я не одета. Я говорила, что не успела постирать куртку или что-нибудь еще, – рассказывала Тори позднее. – А где-то на третий или четвертый день вообще переставала отвечать».

Она не знала, догадываются ли окружающие о том, что творится у них дома. Как и ее сестра Сэми, Тори всегда красиво одевалась. У нее было много новых вещей. И вдруг она начинала ходить в школу в одном и том же. Неужели никто не считал это странным или необычным?

«Конечно, это может показаться пустяком, – говорила она годы спустя. – Но для меня это был не пустяк, потому что школа – вы понимаете – не пустяк для ребенка».

Когда Тори начала взрослеть, Шелли придумала для нее новую унизительную процедуру. Раз в месяц она вызывала дочь в гостиную.

– Ну, Тори, пора. Давай посмотрим, как ты развиваешься.

Если Тори сразу не подчинялась, на нее обрушивались те самые крики из «Фактора страха» в материнском исполнении.

– Снимай футболку, – командовала Шелли.

Тори стеснялась и не хотела этого делать.

Шелли лишь отмахивалась от ее замечаний. Это совершенно нормально. Естественно.

– Я должна знать, как ты развиваешься, – говорила она. – Все мамы так делают.

«Ну нет, — думала Тори, – это неправда».

Ни одна из ее подруг не рассказывала, чтобы мать принуждала ее к чему-нибудь подобному.

– Мама, я не хочу!

Шелли пронзала ее стальным взглядом. Обычно за таким взглядом следовал удар ремнем или пощечина.

– Слушай, – отвечала она. – Ты будешь делать, что я скажу и когда я скажу. Я твоя мать. А ты ребенок. Снимай футболку, Тори.

– Не хочу, мам!

– Это почему же? Ты что, считаешь меня извращенкой? Кем-то в таком роде?

Своими словами мать загоняла Тори в тупик. Так она поступала с ними со всеми. Девочка снимала футболку и стояла неподвижно, пока мать осматривала ее.

– Порядок, – говорила наконец Шелли. – Все выглядит нормально.

И так снова и снова.

Иногда Шелли приказывала Тори снимать еще и трусики, чтобы взглянуть на ее гениталии.

Это было даже хуже, чем показывать растущую грудь, но Тори все равно подчинялась.

Однажды мать обратилась к ней со странным и неприятным требованием.

– Тори, мне нужно немного твоих лобковых волос для детского альбома.

Тори не хотела этого делать. Считала, что это слишком.

– Это безумие, – возразила она. – Никто так не поступает, мам.

Шелли пожала плечами. Она выглядела разочарованной. Даже слегка обиженной.

– Твои сестры сделали это для меня, – сказала мать. – Почему с тобой вечно так сложно?

– Нет ничего сложного, мам, – ответила Тори. – Это просто странно. Даже жутко.

Из разочарованного и обиженного лицо матери стало оскорбленным.

– Жутко? – переспросила Шелли. – Нет ничего стыдного в человеческом теле, а если тебе кажется, что есть, так это с тобой что-то не в порядке.

С этими словами она протянула Тори ножницы.

– Сэми и Никки тоже это сделали? – спросила та.

– Сделали, – подтвердила Шелли. – Даже Никки, с которой никогда нельзя было договориться.

Тори взяла ножницы, пошла в ванную и вернулась оттуда через минуту с волосами, которые требовала мать.

– Вот.

Она протянула их ей.

Шелли посмотрела Тори в глаза и расхохоталась.

– Мне они не нужны.

У девочки на глаза навернулись слезы. Она чувствовала себя униженной.

– Что?

– Просто захотелось посмотреть, сделаешь ли ты это, если я тебе прикажу, – сказала мать.

Тори осталась совсем одна. Жила от выходных до выходных, когда Сэми приезжала домой из колледжа. Перестала мечтать, чтобы Никки вернулась назад. Мать развернула целую кампанию, чтобы внушить ей сначала страх, а потом ненависть к старшей сестре.

– Эта девчонка была настоящим чудовищем, – неоднократно повторяла она. – Я благодарю господа, что он дал мне тебя и Сэми.

Тори не приходилось выспрашивать у матери подробности: та и так охотно ими делилась.

– Она била меня, Тори. Только подумай: что за девочка поднимет руку на собственную мать?

Шелли клеветала на Лару, бабушку Тори, говоря, что та злая и жестокая.

– В детстве она обращалась со мной как с дерьмом, – говорила Шелли.

Тори слушала, что говорит ей мать, и делала неизбежный вывод: у нее лучшая мама на свете, а Никки и Лара – их заклятые враги.

Связь между сестрами была прервана. Средняя, Сэми, поддерживала отношения по отдельности с Никки и с Тори. Никки, активно строившая самостоятельную жизнь, скучала по младшей сестре и постоянно спрашивала о ней, но Тори не интересовалась ею в ответ. Она перестала спрашивать про Никки, так что Сэми не приходилось ей лгать и опасаться, что та выдаст их матери, которая считала любые контакты с Никки предательством высшей пробы.

Хотя Сэми теперь училась в колледже, право матери контролировать ее по-прежнему не ставилось под сомнение. Она стремилась управлять всеми аспектами жизни дочери, от чего соседки Сэми по общежитию в Эвергрин лишь закатывали глаза. Шелли звонила ежедневно, часов в десять-одиннадцать вечера и, если Сэми не отвечала, кидалась разыскивать ее, названивая старшему по общежитию или Кейлу, ее парню.

Бывало, что звонки раздавались даже в три часа ночи.

– Она у тебя? – спрашивала Шелли.

Кейл отвечал, что нет, а потом, повесив трубку, оборачивался к Сэми. Все, что им оставалось, – обменяться понимающими взглядами.

Сэми заключила с матерью сделку, но это не означало, что она перестала сопротивляться ей. Однажды она написала Шелли письмо на четырех страницах, в котором намекала на то, что, хотя мать притворяется, будто не помнит, что творилось в доме Нотеков, у Сэми подобных провалов в памяти нет.

«Я ничего не забыла, и сейчас я говорю не про Кэти… Может, я была еще маленькой, но я хорошо помню, что у нас творилось, и, уж прости меня, мама, мне кажется, что ты отказываешься помнить то, что тебе не нравится. Например, что ты делала с Никки и Шейном, все это валяние в грязи и ванны с кипятком. О да, этого ты не помнишь. Могу сказать, что со мной обращались еще очень неплохо».

Теперь, когда Никки уехала и старалась держаться как можно дальше от матери, а Тори, как считали ее старшие сестры, не сознавала всей глубины материнского сумасшествия, Сэми, возвращавшаяся периодически домой, пробовала призвать мать к ответу. То, что происходило в их семье, тяжелым грузом лежало на плечах всех сестер, но только ей удавалось воспринимать ситуацию с юмором.

Она продолжала досаждать матери напоминаниями.

«Я знаю, что происходит у других людей. Возможно, мне известно не все. Но я понимаю, что хорошо и что плохо. Я всю жизнь жила во лжи – пускай тебе это не нравится, но это так. И мне известна вся правда».

Поскольку Сэми копалась в их прошлом и ставила под сомнения действия матери, Шелли начала искать пути воздействия на нее.

– Дорогая, у меня нашли волчанку, – сказала она как-то раз по телефону. – Это очень плохо.

– Боже, мама! – воскликнула Сэми. – Мне так жаль!

Сэми мало что знала об этом заболевании, но понимала, что диагноз серьезный. Мать сообщила, что ей потребуется длительное лечение. Как будто этого было недостаточно, она добавила еще кое-что:

– И у меня огромная киста в яичнике. Придется делать операцию.

Сэми считала, что рак превратился для ее матери в подобие игры, но по какой-то причине не подумала, что и эти диагнозы тоже ее выдумка.

Хотя именно так оно и было.