– Вы знаете, кто был этот лейтенант? – спросил присутствовавший на интервью Рональд Валентайн.

– Нет, – быстро ответил Шоукросс.

– Вы помните имена тех, кто был с вами?

– Я никого не помню. Я пытался вспомнить тех, кто там был, но не смог.

Краус и Валентайн обменялись взглядами. Ранее они обсуждали его странную неспособность вспомнить товарищей по оружию. Ни имен, ни прозвищ – ни приятелей, ни сержантов, ни офицеров роты. С географией дело обстояло много лучше: «к северу от Контума…», «на взлетно-посадочной полосе прямо посреди долины…», «горный хребет под названием Майл Хай…», «база огневой поддержки рядом с тропой Хо Ши Мина…». Интервьюеры также заметили, что детали рассказов постоянно менялись.

При этом он, похоже, отнюдь не пытался обмануть слушателей или сбить их с толку, говорил спокойно, уверенно, как делегат, предающийся воспоминаниям о съезде, в котором участвовал сам. Создавалось впечатление, что он, возможно, искренне верит в то, о чем вещает. Явный бред наводил бы, разумеется, на мысль о шизофрении, но в таком случае где прочие признаки этого распространенного психического заболевания?

Между тем Шоукросс подошел к тому моменту, когда решил «сделать все сам… стать армией из одного человека».

– Вы хотели убить их всех? – спросил Краус.

– Да… по-своему… Они не знали, что я приду… Я расставлял ловушки, расстреливал их, пользуясь самодельным глушителем.

– Вы хотели стать терминатором-одиночкой?

– Да.

Он рассказал о том, что поначалу состоял в группе по связи с гражданской администрацией, а в итоге стал тем, за чью голову после захвата в плен северовьетнамского лейтенанта была объявлена награда в полторы тысячи долларов.

– У этих коротышек были при себе маленькие арбалеты, они стреляли бамбуковыми штучками. Чтобы пристрелить меня, многого не требовалось.

«Коротышки с отравленными стрелами, – подумал Краус. – Интересно, чем это кончится? Наградит ли он себя Почетной медалью Конгресса?

– У нас там были 155-е и бронетранспортеры, разные подразделения и вертолетная площадка, – продолжал Шоукросс, – и я обычно ходил один со всем своим снаряжением. Как бойскаут с рюкзаком. Брал с собой М-16, семь или восемь патронташей с боеприпасами, иногда гранату или пластиковую взрывчатку С-4. Уходил с базы один… как на охоту.

– Вы были в некотором роде одиночкой? – спросил Краус.

– Ну да, – охотно согласился Шоукросс.

– Никаких приятелей не брали с собой?

– Нет.

Он рассказал о напряжении и тревоге, которые испытал, вернувшись домой с войны.

– Если я видел приближающуюся машину с включенными фарами, то прятался в кусты. Почему, черт возьми, машина едет по дороге? На дороге не должно быть машин. У меня начиналась паранойя.

– Кошмаров, как я понимаю, не было? Снов о пережитом?

– Никакие кошмары с убийствами меня не мучили. Порой снилось, что попадаю в плен.

Такая избирательность сновидений вызывала у Крауса сомнения. Он спросил, тревожат ли его кошмары сейчас.

– Вообще-то нет, – заявил убийца. – В «Грин-Хейвене» я около восемнадцати месяцев посещал сеансы психолога, и это помогло.

Доктор вспомнил, что в отчетах говорилось другое: программа групповой терапии для ветеранов ему надоела, он посетил около трети сеансов и почти не принимал участия в остальных. Как будто поняв, что требуется объяснение, Шоукросс добавил:

– Я был там единственным, кто сидел за убийство девочки и мальчика. Другие ребята много болтали, а я по большей части отмалчивался.

«Если ты по большей части отмалчивался, – подумал Краус, – то как же, черт возьми, они тебе помогли?» Еще одно противоречие. Не было никаких сомнений, что этот человек творчески переосмысливал свой жизненный материал. И все же… в его реакциях и стиле поведения присутствовали элементы искренности.

На протяжении всего долгого интервью психиатр время от времени замечал признаки теплых чувств, о которых говорилось в предыдущих отчетах. Голос заключенного звучал мягко и безобидно, когда он, откинувшись на спинку стула, складывал руки на животе. Время от времени в его речах мелькали искорки юмора.

Вопрос: Клара и Роуз, они знают друг о друге?

Ответ: Ну…

Вопрос: Они обе знали, что вы спите с ними обеими?

Ответ: Я не спал с Кларой. Не получалось. Ха-ха.

Однако непринужденные манеры исчезали, когда интервью шло не по его плану. Если вопросы задевали за живое, то зрачки его сужались, лицевые мышцы начинали подергиваться, речь становилась грубой. Иногда он упирался ногами в пол и наклонялся вперед, словно готовясь к прыжку. Когда его попросили объяснить противоречие в представленной им версии убийства Гибсон, он огрызнулся:

– Какого хера, вы забыли, что я сказал?

Самообладание вернулось через несколько напряженных секунд.

– Когда копы надо мной подшучивают, – объяснил он, – у меня начинается паранойя. Не выношу, когда бьют с обеих сторон.

«Да, – сказал себе Краус, – и иногда это заставляет тебя убивать». Существует такой общий термин – «плохой контроль над импульсами». Этот человек явно не мог справиться со своими эмоциями. И снова вопрос – почему. Откуда эта вспыльчивость? После четырех часов бесед психиатр все еще не имел ни малейшего представления об этом.

Время от времени проявлялись признаки того, что убийца соответствует классическому профилю социопата по крайней мере в том, что касается отсутствия угрызений совести или чувства вины. Он рассказал, как после убийства Элизабет Гибсон заглянул в «Данкин Донатс» – «зашел, взял чашку кофе и два пончика».

– И о чем же вы там говорили? – спросил Краус.

– Ни о чем особенном.

– Ни о чем особенном? Как вы себя чувствовали?

– Я просто выбросил это из головы.

– Вы можете так делать? И с вами все в порядке?

– Да. – Шоукросс произнес это так, словно речь шла о штрафе за нарушение правил дорожного движения.

В другой момент интервью Краус спросил:

– Вы можете отключать чувства?

– Я могу открывать и закрывать дверь, – ответил Шоукросс. – Я имею в виду, что все, причиняющее мне боль или выводящее меня из себя, я откладываю в сторону.

Для психиатра это хрестоматийное описание одного из типов расстройства мышления.

Но это все равно не являлось безумием в юридическом смысле.

Краус и Рон Валентайн провели стратегическую сессию с Дэвидом Муранте и Томасом Кокуцци – юристами, назначенными судом для защиты признавшегося серийного убийцы в округе Монро. Судебный психиатр уже проинформировал команду защиты о том, что их клиент – социопат, но вменяемый. Теперь речь шла о том, стоит ли добиваться обвинительного приговора за непредумышленное убийство, ссылаясь на смягчающие эмоциональные расстройства, что, возможно, приведет к более короткому сроку заключения, либо же нацелиться на вердикт «невиновен по причине невменяемости», что означало бы заключение в психиатрическую лечебницу.

Краус отверг идею с невменяемостью, по крайней мере с точки зрения его собственного участия.

– На данный момент, – сказал он коллегам, – я не могу предоставить вам никакой психиатрической защиты. Этот тип с явным расстройством психики, определенно ненормальный, но он не сказал мне ничего, что оправдывало бы его преступления. Как вам известно, у нас, в Нью-Йорке, действует правило осознания. Знал ли он, что делал? Сознавал ли последствия своего поступка? Понимал ли, что поступает неправильно? Ответы однозначны: да и да, в этом нет сомнений.

Муранте и Кокуцци согласились, что показания Крауса их защите не помогут; на этом встреча и закончилась. На обратном пути в Хоноай-Фоллс Валентайн попросил Крауса тем не менее продолжить изучение.

– Возможно, ты прав в том, что наш парень юридически вменяем, – сказал государственный защитник. – Но поставить диагноз ты еще не готов, да?

Как ни неприятно было Краусу признавать это, ему пришлось согласиться.