В клинической литературе злокачественный нарциссизм часто связывают с ранними нарушениями привязанности – прежде всего с эмоционально-инцестуозной (симбиотической) связью между матерью и сыном[18]. В такой динамике грандиозная, властная и соблазнительная мать использует мальчика как продолжение собственного «я», превращая сына в эмоционального партнера и источник нарциссического подтверждения.
Из книги Олсена буквально «лезет» именно эта динамика. Рут Коу систематически нарушала границы сына, ревновала его к любым партнершам и воспринимала его как эмоционального «мужа». В такой конфигурации у ребенка постепенно формируется не только симбиотическая зависимость от матери, но и подавленная агрессия, направленная на источник этой зависимости[19]. Прямо она выражена быть не может – и потому выражается в виде смещенного гнева.
Особенно красноречиво это проявлялось в самих преступлениях. Некоторые жертвы отмечали: во время нападений Коу вел себя так, будто обращался не к ним, а к кому-то другому. Прямой гнев на мать был невозможен – и поэтому выплескивался на доступные «замещающие» объекты. Жертвы становились для него контейнерами для неразрешенных аффектов – ярости, презрения и потребности в тотальном контроле. Они существовали не как отдельные люди, а как функции, через которые он отыгрывал свой внутренний конфликт с матерью.
Та же логика – восприятие женщины как объекта – проявлялась и в его «нормальных» отношениях. Коу целенаправленно сближался с уязвимыми партнершами и стремился формировать женщину под себя: задавать правила, интерпретировать происходящее и выступать в роли наставника. Эта «пигмалионовская» модель, на которую указывает Олсен, предполагает не встречу с другим человеком, а его переделку. Партнерша существовала не как автономный субъект, а как материал для подтверждения его значимости и поддержания ощущения полного контроля.
Для самих женщин такая связь оказывалась разрушительной. Дженнифер и Джини описывают устойчивые последствия, сходные с тем, что в современной клинической практике описывают как комплексное посттравматическое расстройство (КПТСР)[20]: хроническую тревогу, утрату базового доверия к людям, чувство вины, изоляцию и «потерю себя». Это был длительный опыт отношений, в которых систематически размывались границы и искажалась реальность; опыт, не предполагающий пространства для автономии и подлинной взаимности.
В этом смысле Коу был принципиально не способен на настоящую близость. Вместо нее он мог предлагать только псевдоблизость – интенсивный, но односторонний обмен, в котором другой человек нужен лишь как зеркало или контейнер[21]. В моменты сильного стресса, когда за ним уже следили и он не мог совершать привычные преступления, из него вдруг начинали вываливаться странные, граничащие с постыдными откровения инцестуозного характера – про мать, сестру, собственную сексуальность. Такие «исповеди» служили одновременно разрядкой внутреннего напряжения, проверкой лояльности партнерши и способом все равно ощущать превосходство: «я могу говорить запретное – и останусь особенным». Там, где нормальный человек испытал бы стыд, Коу чаще всего чувствовал лишь возбуждение от нарушения табу. Маска на мгновение спадала, но под ней открывалась не подлинная уязвимость, а все та же пустая, голодная оболочка.
Именно такая дисфункция, лежащая в самой основе семьи Коу, сделала любое признание вины невозможным. Книга Джека Олсена – объясняющая произошедшее через факты, психологию и особенности семейной среды, – была полностью ими отвергнута как «фарс» и «ложь»[22]. Для Гордона и в особенности для Рут принять, что их сын – насильник, означало разрушить собственный нарциссический миф об идеальной семье из высшего среднего класса Спокана. Для самого Коу это означало бы отказаться от конструкции собственного «я» – а под ней, как он подсознательно знал, ничего не было.
Дальнейшая судьба Фреда Коу развивалась уже под другим именем: в 1982 году, уже находясь в заключении, он юридически сменил имя на Кевина Коу – имя, под которым впоследствии фигурировал в судебных и медийных материалах.
По оценкам следствия и журналистских расследований, Коу мог быть причастен к нападениям на 30–40 женщин (некоторые источники называют до 43 эпизодов)[23]. В первом процессе 1981 года присяжные признали его виновным по четырем из шести эпизодов и оправдали по двум. На апелляции в 1984 году все четыре приговора были отменены Верховным судом штата Вашингтон – главным образом из-за того, что жертвы перед опознанием проходили сеансы гипноза, что позднее суд признал недопустимым.
На повторном процессе в 1985 году его снова признали виновным по трем из четырех оставшихся эпизодов. Но в итоге после всех апелляций, в 1988 году, у Коу осталась только одна окончательная судимость – по одному случаю изнасилования первой степени, за который он и отсидел 25 лет.
После двадцатипятилетнего тюремного заключения, который Коу отбывал в тюрьме штата Вашингтон в Уолла-Уолла, он не был освобожден. В 2007 году, незадолго до окончания срока, генеральная прокуратура добилась его перевода в учреждение гражданского содержания на острове Макнил как лица, признанного сексуально опасным. Там он провел еще почти девятнадцать лет – вплоть до 2025 года. Все это время Коу не признавал вины и отказывался от специализированного лечения, продолжая, как и его родители, настаивать на собственной невиновности.
2 октября 2025 года суд штата Вашингтон санкционировал его освобождение. Основанием стало состояние здоровья. Согласно медицинским заключениям, Коу перенес инсульт, страдал сердечной недостаточностью, дегенеративным заболеванием позвоночника, обезвоживанием и рядом других хронических нарушений. Он описывался как физически ослабленный, социально изолированный человек с утратой мотивации к самообслуживанию. Эксперты признали риск повторного сексуального насилия низким, что делало дальнейшее принудительное содержание невозможным по закону.
Как писала газета Spokesman-Review, на слушаниях выступали жертвы. Хотя их показания не могли повлиять на решение суда, для многих женщин возвращение в зал суда спустя более сорока лет стало тяжелой травмой. Они называли это «повторным изнасилованием» – необходимостью заново переживать пережитое. Она из них сказала: «Вы приговорили меня к пожизненному сроку… Этот страх никогда не уйдет»[24]. Другая обратилась напрямую к Коу: «Как вы смеете дышать тем же воздухом, что и мы? Это несправедливо. Вы занимаете место, которое вам не принадлежит»[25].
После решения суда начались метания с местом проживания: сначала Федерал-Уэй, затем Оберн из-за протестов местных жителей, потом – снова возвращение в дом ухода в Федерал-Уэй[26]. Эта короткая послесудебная глава длилась недолго. 3 декабря 2025 года Кевин Коу умер в возрасте 78 лет, спустя два месяца после освобождения.
Эта почти пятидесятилетняя временна́я дистанция – от первых преступлений в 1970-х до освобождения и смерти в 2025-м – наглядно показывает: юридический финал дела не совпадает с продолжительностью его последствий для других людей. У этой истории так и не появилось настоящего «после». Потому что дело Коу – это не только история насилия, но и история последовательного отрицания этого насилия. На протяжении десятилетий опыт пострадавших женщин последовательно отвергался, обесценивался и объявлялся вымыслом. Это был своего рода долгий, систематический газлайтинг, который продолжался уже после приговора суда – теперь уже со стороны семьи и самого преступника.
