– Я не боялся общаться со СМИ. Все, что я говорил с десятого марта, было последовательным. Я лишь имел в виду, что годы работы в СМИ дали мне ощущение, что я могу справиться с этой ситуацией.

– И вы считаете, что это поможет вам справиться с этой ситуацией, мистер Коу?

– Не особенно, – медленно ответил он. – Вы задаете вопросы. Я отвечаю… Ситуацию контролирую не я. Ее контролируете вы.

Он снова бросил взгляд на родителей.

Прокурор спросил, писал ли он письмо брату Джини Перхэм Гаю, предлагая ей не давать против него показаний.

– Это вообще не часть письма, – резко ответил Коу, ткнув ручкой в воздух. – Там нет ничего, что касалось бы показаний Джини. Я просто хотел, чтобы хотя бы один член ее семьи узнал правду…

Брокетт открыл документ и зачитал:

– «Я очень рассчитывал на моральную поддержку Джини и ее показания, которые подтвердят мое местонахождение во время изнасилований, в совершении которых меня ложно обвинили».

– Правильно! – прокомментировал Коу. – Я имею в виду, что когда мне уже в тюрьме сообщили… что она будет свидетелем обвинения, – и в том абзаце, который вы зачитали, я говорю, что был этим шокирован и удивлен, потому что очень рассчитывал, что Джини будет на моей стороне и будет говорить только правду, как она ей известна, что подтвердит мое местонахождение, как я указывал.

– Во время изнасилований? – спросил Брокетт.

– Ну, да, потому что она знала мой основной распорядок дня.

– Но, мистер Коу, разве вы не говорили нам, что она не может подтвердить ваши действия во время изнасилований, потому что вы были со своими родителями?

– Да. Но я не имел в виду, что она могла конкретно знать, где я был.

Судья протянул руку и коснулся кнопок на аудиосистеме.

– Но она знала, что я был на пробежке, и что я делал то-то и то-то, и она знала, что я проводил много времени со своими родителями…

– Хотя, поскольку это было не ее дело, вы часто вводили ее в заблуждение относительно того, чем на самом деле занимаетесь?

– Ну, на самом деле я не вводил ее в заблуждение; я просто не рассказывал ей всего.

– Вы говорили ей, что бегаете трусцой, хотя на самом деле ужинали с родителями, не так ли?

– Ну, как я уже говорил, если я сообщал ей, что собираюсь бегать, я, скорее всего, бегал и занимался еще чем-то.

Брокетт посмотрел в записи:

– Мистер Коу, вас когда-нибудь осуждали за преступление?

После долгих препирательств свидетель ответил:

– Да, за правонарушение.

– Что это было?

– Кража третьей степени.

– В чем она заключалась?

Коу закатил глаза.

– Это была бы очень, очень длинная история.

– Что вы украли?

– Я ничего не крал!

Просьба Джиглера о перерыве была отклонена.

– За кражу чего вас осудили? – потребовал Брокетт.

– Это потребует чрезвычайно долгого обсуждения. Если вы хотите вникнуть – пожалуйста.

– За кражу каких именно вещей?

– Я их не крал.

Брокетт провел пальцами по волосам.

– За кражу чего вас осудили?

Коу сказал:

– Стейка.

Брокетт кивнул:

– В связи со стейком вы написали письмо судье Мерфи…

– Конечно, написал.

После очередного возражения прокурор продолжил:

– Разве в этом письме вы не указали, что из-за незнания процедуры были «вышвырнуты из своего плана на игру»?

– Да. Я никогда раньше не бывал в суде, мои знания ограничивались «Перри Мейсоном». Я не мог позволить себе адвоката и думал, что смогу выступить сам, что все пройдет гладко, что мне разрешат вступительное заявление. У меня в голове было четко сформулировано, что я собираюсь сказать. Но судья Мерфи меня подставил – в его суде так не делается. С этого момента все стало значительно сложнее…

– Это дело продвигается по вашему плану?

– В этом деле у меня вообще не было плана.

Брокетт зачитал:

– «Мой голос был обычным, глубоким, чистым и звучным… но к моменту допроса первого свидетеля стал напряженным и ломался». Это верно?

– Да. Это связано с аллергией и с опознанием. Тогда мой голос был как чужой.

– Сейчас у вас с голосом проблем нет?

– Не особенно.

Брокетт перешел к письму дальше:

– Вы писали, что тратите сто двадцать пять долларов в неделю в «Розауэр». У вас не было проблем с деньгами?

– Деньги на еду я в основном занимал у родителей.

– Вы утверждали, что процесс был «политическим»?

– Если я употребил это слово, я имел в виду, что здесь есть нечто большее, чем кажется.

– Потому что полиция охотится за вами?

– Нет. Полиция охотилась за кем-то.

– И этот процесс политический, потому что вы связаны со СМИ?

– Я думаю, что враждебность полиции к СМИ и моя связь с ними дали повод заподозрить меня.

Брокетт снова процитировал письмо судье Мерфи:

– «Я чрезвычайно занятой человек… Я работаю от семидесяти до ста часов в неделю. Учитывая, сколько денег я могу заработать, семьдесят два часа общественных работ представляют собой большую потерю денег, которые я в противном случае мог заработать».

Прокурор спросил:

– Разве вы только что не сказали членам жюри, что в этот период времени не зарабатывали никаких денег?

– Я не говорил, что не зарабатывал денег. Но дело в том, что агент по недвижимости, очевидно, способен всегда зарабатывать большие деньги, и я просто выразил свое возмущение фактом…

Брокетт прочитал дальше:

– «И моя девушка, очень стильная молодая леди с репутацией безупречной честности, совершенно раздавлена тем, что судья назвал ее лгуньей».

– Так оно и было! – вмешался Коу.

– Значит, вы считали Вирджинию Перхэм человеком безупречной честности?

– Да… но я не говорил, что это неизменная черта ее личности.

– Но в этом деле – нет?

– В этом деле – нет.

Брокетт повернулся к защите:

– У меня все.

Джиглер подошел ближе:

– В этот период времени каков был ваш подход к бизнесу в сфере недвижимости?

Ответ занял несколько минут. Коу объяснил, что его интересовали не деньги, а обучение и инвестиции; он говорил о демографическом бизнесе и некоммерческой работе в «Спокан Метро Гроув». Затем Джиглер попросил его примерить красную куртку Джини. Коу надел ее, поднял руки – рукава оказались коротки.

Позже он начал еще одно длинное объяснение – о происхождении и необходимости «Спокан Метро Гроув». Джиглер завершил повторный допрос, попросив специального разрешения представить часть доказательства, которую намеревался ввести ранее. Это был телефонный счет, упомянутый в показаниях Гордона Коу, – документ, который, как утверждала защита, «доказывал», что Фред Коу и его мать находились в Сиэтле во время изнасилования Лоис Хиггинс в 1978 году. Возражений не последовало.

Показания свидетелей обвинения были краткими. Сотрудник заправочной станции заявил, что видел дилдо под сиденьем автомобиля Коу и что его длина составляла от двадцати трех до тридцати восьми сантиметров. Рой Аллен оспорил утверждения Коу о том, где и когда тот бегал трусцой. Сотрудники «Вашингтон Уотер Пауэр» дали показания, что Коу никогда не пользовался для оплаты денежным ящиком на Апрайвер-драйв. Грег Стирнс, бывший начальник Коу в «Мэйн Риелторс», рассказал об обнаружении ксерокопии дилдо в офисной мусорной корзине. Роджер Крэйн заявил, что видел Коу в плаще и черных перчатках. Автомеханик показал, что тоже видел его в перчатках и однажды нашел в его «Понтиаке Гран-при» две пары.

Единственный по-настоящему драматический момент на этапе представления контрдоказательств произошел во время показаний мужа Айрин Пул. Фред Пул выглядел и двигался как бывший боксер полусреднего веса, и, приняв присягу, он отвернулся от судьи, сел на свидетельское место и сразу уставился на Коу. На протяжении всех коротких показаний он не отрывал от него взгляда.

Он показал, что они с женой возобновили пробежки через несколько недель после изнасилования. Он сказал, что сопровождал Айрин на Харт-Филд «каждый раз». Его спросили, видели ли они когда-нибудь во время пробежек Коу.