– Еще бы! Я хочу запомнить его лицо.

Он пытался расшатать ее показания, уточняя детали – цвет волос, черты лица, освещение. Она не отступала:

– Я все еще думаю, что он похож на испанца.

После ее показаний баланс в зале казался примерно равным: защита отыграла часть позиций, но обвинение укрепилось.

Утром среды выступила Стефани Гиббс. Она описала нападение и заявила, что узнала нападавшего по голосу.

– Вот этот мужчина, – сказала она, указывая на Коу.

Однако на перекрестном допросе выяснилось, что сразу после преступления она говорила полиции, что лица не видела.

– Это правда?

– Да.

В зале поднялся шум: выходило, что обвинение опирается почти исключительно на опознание по голосу. Брокетт попытался сгладить это:

– Вы также обращали внимание на рост и другие особенности?

– Да… но в основном на голос.

В версии обвинения образовалась заметная трещина.

Айрин Пул выглядела рассерженной, давая показания позже в среду утром, но злилась она не только на своего насильника – на себя тоже. Изнасилование не отпускало ее ни днем ни ночью. Она не могла сосредоточиться на работе, просыпалась от кошмаров и часами лежала без сна. Полгода она снова и снова прокручивала один и тот же момент: как увидела мужчину, бегущего ей навстречу по трассе, – и не убежала. Эта мысль не давала ей покоя.

Ей по-прежнему было слишком стыдно говорить об этом даже со взрослыми детьми.

Она рассказала присяжным, как он пытался затолкать ей в рот перчатку, пока она кричала:

– Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Она говорила, как он бросил ее на землю, изнасиловал и «истерзал» – порезал ей рот, ушиб шею, оставил большой синяк на руке.

– Целую неделю я чувствовала себя так, будто меня кто-то убил, – сказала она.

Когда она процитировала его слова – «У тебя хорошая мохнатка» – голос ее сорвался.

Джиглер тихо спросил:

– Вы также говорили, что у него были прыщи или оспины?

– Я сказала, что у него было несколько отметин… пятен на лице.

По его ходатайству Коу подвели к ней почти вплотную – лицо в тридцати сантиметрах. Несколько секунд он молча смотрел ей в глаза, затем вернулся на место.

– Вы видите какие-нибудь оспины или прыщи?

– Нет… возможно…

– Вам не нужно объяснять. Вы видите?

– У него есть один изъян. Но нет, я не вижу ни одного.

Защита снова выиграла.

Последней выступала Джини Мейс. Она говорила слабым голосом, явно напуганная. Ее партнер, отец ее ребенка, в последнее время вел себя так, будто виновата она сама, и она знала, что он будет читать каждое слово ее показаний.

Она рассказала, как мужчина бросил ее на землю и засунул ей в горло прихватку.

– Не делай мне больно. У меня маленький мальчик, – сказала она тогда.

– Я не сделаю тебе больно, если будешь делать то, что я говорю. У меня есть нож, и я пущу его в ход, – ответил он.

Описывая голос, она сказала:

– Не слишком грубый, не низкий и не высокий… просто мягкий. Он не говорил грубо. Мягче, чем я ожидала.

Она рассказала, как он мастурбировал на ее белье и забрал двадцать долларов. Затем ей показали «вещественное доказательство № 16» – прихватки, изъятые в доме Коу. Она посмотрела на них и сказала, что они такие же – по форме и цвету.

Когда Коу снова прочитал слова насильника, она сказала:

– Он говорит немного ниже. Но это тот же голос.

Зрители сходились во мнении, что совокупность показаний потерпевших нанесла Коу серьезный ущерб, но не окончательный. Защита преуспела в том, чтобы показать: многие жертвы давали противоречивые описания, а гипноз мог повлиять на их воспоминания – сильный аргумент в пользу апелляции.

Опытные обозреватели вновь напоминали, что уличные изнасилования всегда труднее всего доказать.

Вплоть до дня своих показаний Джини Перхэм не могла решить, чего она хочет для Кевина Коу, и от этих мыслей у нее болела голова. Конечно, она надеялась, что его изолируют – там, где он больше не сможет причинить вреда женщинам. Но вместе с этим она тосковала по тому мужчине, за которого когда-то его принимала, и месяцами пыталась найти способ поверить в его невиновность.

Из агентства «Роджер Крэйн энд Ассошиэйтс» она ушла – после слежки Кевина работать стало невозможно. Теперь она тихо продавала мобильные дома, зарабатывая около тысячи долларов в месяц – больше, чем на мертвом рынке недвижимости. Новым работодателям она сразу рассказала о своем участии в деле, и те ответили, что ее личная жизнь их не касается, пока идут продажи. Появилась осторожная надежда на будущее.

Она несколько раз меняла адрес, чтобы не дать себя найти, и жила у кузины Джейн в Спокан-Вэлли. Каждый вечер, возвращаясь домой, объезжала квартал – проверяла, не следят ли за ней. Жизнь была тревожной, но все же лучше, чем встречи с Коу.

Вечером 22 июля ей позвонил Дональд Брокетт: показания потерпевших шли быстрее, и она нужна утром. Это ощущалось как прикосновение к оголенному проводу. Она знала, что придется рассказывать в переполненном зале подробности своей интимной жизни, но не ожидала, что ее вызовут за ночь.

– Во сколько?

– В девять. Сначала пойдут свидетели по Апрайвер-драйв, потом вы.

Она вспомнила их прежний разговор: Брокетт предупреждал, что защита будет копаться в ее прошлом. Она тогда ответила, что скрывать нечего, но они все равно попытаются представить ее грязной, невротичной, распущенной – как уже делали с Дженнифер. Возможно, вспомнят и самоубийство ее матери.

– Защита говорит, что вы встречаетесь с чернокожим парнем, – сказал он тогда. – Мне все равно, Джини, но это правда?

– Я даже не знаю ни одного.

– Будьте начеку. Они могут сыграть на этом перед присяжными.

– Значит, у них отчаяние.

– Это большое дело. Ничему не удивляйтесь.

Утром она ехала в «Битле» кузины, сжимая в руке детектив Агаты Кристи, – попытка отвлечься. Их провели через служебные коридоры. Повсюду стояли люди – ждали ее показаний.

«Слава богу, – подумала она, – они пока не знают, кто я».

Помощник шерифа остановил их:

– Подождите. Коу у двери.

Ее накрыла паника. Ей казалось, что Коу – повсюду, всегда наблюдает. Не столько из-за Гордона, сколько из-за Рут: в ее темно-синих глазах и птичьем наклоне головы было что-то неправильное. Ей объяснили, что Коу и его родители не в зале – свидетелей выводят до их выступления. Они ждали снаружи.

Джини отвели в комнату ожидания. В здании было душно, кондиционер не работал. Кто-то сказал:

– Коу наблюдали за вами через стеклянную дверь.

Она снова вздрогнула. Коу были везде – даже во сне.

Наконец пришли братья с женами, заглянули Шмик и сержант Джонсон. Она повторяла себе: «Не притворяйся. Просто скажи правду. И не злись».

Пять часов спустя Шмик заглянула:

– Джини?

Она поднялась и на ватных ногах пошла в зал.

Перед самым входом пристав тихо напомнила:

– Сейчас вас приведут к присяге.

Она машинально подняла руку – не к судье.

– Нет, нет. К судье.

Она посмотрела на Шилдса: «Боже, неужели он должен быть таким мрачным?» – подумала она, повторяя слова присяги.

Сев, она старалась ни на кого не смотреть. Она знала, что увидит: заполненный зал, любопытные лица – и прямо перед ней Коу, с золотой ручкой, уверенный, будто хозяин положения. Она уцепилась взглядом за Брокетта.

– Назовите, пожалуйста, свое имя.

И вдруг услышала, как спокойно отвечает: Вирджиния Кей Перхэм.

Дальше она говорила уже почти автоматически – о романе с человеком, называвшим себя Коко, от первой встречи в прачечной до совместной жизни на Саут-Хилл. О его привычках, пробежках, теле, голосе.

– Он гордился своим «радиоголосом». Мог говорить нормально – а потом вдруг понижал голос, и он становился очень глубоким. Он считал, что диета тоже помогает его улучшить.

Она рассказала о «затоплении», меняющем его внешний вид, о высыпаниях, о прическах – аккуратных, растрепанных, длинных, коротких. Однажды, сказала она, он прямо объяснил, что «не хочет, чтобы его узнавали».