Сразу после наступления темноты машина резко свернула к торговому центру «Линкольн-Хайтс», и Кристиан на какое-то время потерял ее в потоке. Когда он снова ее увидел, «Сайтейшн» стоял без света на подъезде к центру, а Коу, похоже, внимательно разглядывал двух девочек-подростков. Он таращился на них минут пять или десять, а потом уехал.

Кристиан все ждал, когда этот человек наконец сделает явный шаг. С момента последнего изнасилования прошло уже девятнадцать дней. Бастер должен был показать себя.

Следующее утро выдалось ярким и почти по-весеннему красивым. Семнадцатилетняя Джули Хельмбрехт не особенно любила бегать, но такое воскресенье было слишком соблазнительным, чтобы остаться дома. Она уже минут сорок пять трусила в блаженно медленном темпе, когда на скамейке над обрывом на Хай-драйв заметила мужчину, развалившегося в нарочито эффектной позе, почти как культурист. На нем не было ничего выше пояса, а красные шорты были спущены до лодыжек.

На секунду она сбилась с шага, когда он дернул голым членом в ее сторону.

Джули тут же перебежала на другую сторону Хай-драйв. Мужчина встал, продолжая дрочить. Не оглядываясь, она бросилась домой. Отец как раз вернулся с утренней тренировки и вызвал полицию, но никто разбираться так и не приехал.

Через два часа, около половины второго дня, сержант полиции Чарльз Боун ехал на велосипеде по краю парка Комсток. Мимо медленно проехал серебристо-серый «Шевроле Сайтейшн», и Боун сразу обратил внимание на желтый номерной знак. Он знал, что за этой машиной уже несколько дней следят, и сам еще годом раньше видел похожую машину с похожими номерами, когда помогал в операции с подсадными.

«Сайтейшн» полз так медленно, что Боун понял: сможет держаться за ним даже на велосипеде. Он остановился примерно в полуквартале позади и стал наблюдать. Водитель перегнулся через переднее сиденье, одной рукой держал руль и пристально смотрел в правое окно. Боун пытался понять, на что именно. Вокруг было всего несколько бегунов и отдыхающих – мужчины, женщины, ничего особенного. Потом машина выехала из парковой зоны и умчалась.

На следующий день, в понедельник, 2 марта, доктору Джону Литтлу позвонил местный диск-жокей. Он сказал, что слышал о субботнем «голозадом бегуне» и хочет уточнить подробности. За последние месяцы этот радиоведущий успел стать чем-то вроде местного специалиста по делу насильника из Саут-Хилл и решил, что наблюдение Литтла может оказаться важным: если того же мужчину видели и другие, возможно, его удастся опознать.

После того как эта история в тот же день прозвучала в эфире, доктору Литтлу позвонил детектив. Под конец разговора дантист спросил, почему субботний эпизод так долго никто не проверял.

– Да ничего страшного, – ответил полицейский.

– Но я же сказал вам: это было рядом с местом последнего изнасилования.

– Док, у тебя там просто эксгибиционисты. Они пугливые типы. Застенчивые. Рецессивные. Твои эксгибиционисты не насилуют.

Ради жены, подруг и собственного спокойствия доктор Литтл очень хотел бы в это поверить. Но человеческие типы не раскладываются по таким аккуратным ячейкам. И ничто не могло убедить его в том, что он видел кого-то другого, а не насильника из Саут-Хилл.

Джини Перхэм предприняла еще несколько отчаянных попыток спасти отношения с Кевином. Она прожила с ним семь месяцев и любила его два года, но это была любовь на гвоздях – любовь, в которой боли было больше, чем радости. Из чувства вины и сентиментальности она купила ему тонкую золотую цепочку. Сначала он изобразил удивление, будто сама мысль о том, что кто-то хочет сделать ему подарок, была нелепой, и попытался вернуть ее.

– Ворчунья, ты же знаешь, я не принимаю подарков, – строго сказал он.

Но в конце концов цепочку оставил.

Потом она подарила ему шпионский роман Уильяма Ф. Бакли. На этот раз он отказался наотрез и спросил, как она вообще могла запомнить, что он восхищается Бакли. В его тоне было что-то почти изобличающее, будто сама возможность быть понятым казалась ему подозрительной.

– Да потому что ты через день его поминаешь, – сказала Джини.

– Я? – переспросил он с искренним, как ей показалось, удивлением.

Она знала, как он ненавидит разговоры об их отношениях, если только сам их не начинал, а сам он не заводил их уже несколько недель – с тех пор, как мимоходом обронил, что им, наверное, стоит пожениться и завести сына по имени Чан.

Однажды ночью, совсем измученная, она вдруг сказала:

– Мне кажется, ты меня не любишь, Кевин. Никогда не любил так, как я любила тебя.

Он в это время жарил филе-миньон. Денег у них почти не было, но домой он все равно приносил лучшие стейки, а ее долю просто забирал наличными.

– Мне жаль, что ты так думаешь, Ворчунья, – сказал он, не оборачиваясь.

Она попыталась объяснить, что не понимает, что их ждет дальше, не видит будущего.

– Ты сам не видишь, что у нас все идет плохо? – спросила она.

Он промолчал.

Она подошла ближе и посмотрела ему в лицо. На губах у него была та самая легкая ухмылка, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о чем-то неприятном. Она отошла, будто собираясь выйти из кухни, но на пороге оглянулась. Он смотрел в пол, и ей показалось, что он плачет. Когда он поднял голову и заметил ее взгляд, прежнее выражение мгновенно вернулось на лицо – как маска.

Она подумала: почему ты всегда прячешь то, что чувствуешь? Если тебе больно, почему ты не можешь просто это показать?

В начале марта он начал часами смотреть по телевизору всякую чепуху – ситкомы, игровые шоу, мыльные оперы, всю ту легковесную жвачку, которой жила его мать и которую он всегда презирал. Он сидел в кресле, сгорбившись, глядя из-под тяжелых век, будто весил килограммов сто сорок. Иногда Джини казалось, что он даже не смотрит – просто прячется за этим шумом, чтобы не впускать ее в свое пространство. Впрочем, вторгаться ей уже не хотелось. За два года он ответил на все ее важные вопросы – так и не ответив ни на один.

Он стал еще одержимее чистотой и аккуратностью. Мог сесть и по пять-десять минут тереть одно и то же место. Если она оставляла в ванной зубную нить или салфетку «Клинекс» и отходила всего на минуту, он уже успевал ее выбросить. Даже мылся теперь как-то иначе: наклонялся вперед под душем так, чтобы вода стекала по спине, а потом по несколько минут стоял, застыв в одной и той же позе.

Он признался, что подумывает радикально изменить внешность.

– Раньше я обесцвечивал волосы. Может, снова попробовать. Или сделать химическую завивку. Может, усы отрастить.

Если в нем и наметилось хоть какое-то изменение, то разве что слабая склонность к самокритике. Однажды утром, вернувшись с ранней пробежки, он сказал:

– Я знаю свою главную проблему. Мне не хватает мотивации. Меня мотивирует злость. Мне нужно разозлиться. Я воспользуюсь этим и добьюсь огромного успеха. Вот увидишь.

Вечером, уже лежа в постели, он вдруг спросил:

– Знаешь, почему я никогда ничего не добиваюсь?

Джини уже почти заснула, но сразу проснулась: это было первое признание, хоть отдаленно похожее на признание неудачи.

– Я никогда не был готов расплачиваться по счетам. Никогда не задерживался нигде достаточно долго, чтобы чего-то добиться.

Она вспомнила, что сама не раз говорила ему эти слова. И наверняка он слышал то же самое от Рут, от Джени, от Джея Уильямса – от всех, кому когда-либо было до него дело. Но она не сомневалась и в другом: эти прозрения, как и все остальное в нем, были временными, непрочными, почти иллюзорными. Завтра он снова начнет: «Я медийный человек. У меня большой опыт в качестве бла-бла-бла и бла-бла-бла…»

Она слышала это уже десятки раз. У нее, по словам Боба Дилана, не осталось веры, которую можно было бы потерять.

Потом началась череда откровений о прошлом. Он мог сидеть в гостиной, читать «Кроникл» или смотреть телевизор и вдруг выдавать какую-нибудь новую подробность. Почти все так или иначе касалось его матери, но между ними двумя горел такой жар, что Джини никогда не могла понять, где заканчивается правда и начинается вымысел. Когда он говорил, то смотрел куда-то вдаль, и на лице у него одновременно играли удивление и лукавство – словно ему нужно было и оправдать историю Рут, и тут же ее разоблачить.