– Фред?

– Его сын, ради Бога! Ты что, не знаешь, как зовут сына Гордона?

Разговор тянулся и тянулся. Она повторяла, что восхищается мужем, но презирает его мать.

– Эта сука украла мою собаку! Но Гордон – он джентльмен. Кстати, он сейчас там?

– Нет, мэм. Я же только что вам сказал. Его нет.

Редактор оставил на столе начальника записку: «Звонила ваша невестка».

Позже мистер Коу посоветовал ему:

– В следующий раз просто вешайте трубку. Она алкоголичка. И у нее слишком живое воображение.

Десятки звонков от разгневанной женщины приняли Джей и Сью Уильямс, но однажды вечером Сью сказала мужу, что разговаривает с Дженни в последний раз.

– Она орет на телефонистку. Орет на Фреда. И говорит жуткие вещи о миссис Коу. Я не могу это слушать.

С тех пор на звонки отвечал Джей. Он всегда знал Дженни как трагическую фигуру, склонную к саможалости, но теперь она звучала так, будто уже не очень различала, где заканчивается реальность и начинается кошмар.

– Он был жесток со мной, – бормотала она однажды ночью. – Ты это знал? Он… он меня бил.

– Дженни, я в это не верю, – сказал Джей. – Фред никогда не был жестоким.

– Я могу засадить этого ублюдка лет на сто.

– Ты? Засадить Фреда?

– Еще как могу.

Она замолчала, словно решая, не сказала ли уже слишком много.

– Знаешь, мы после сотни обедов подряд смывались не заплатив? А потом он выставлял меня попрошайничать. Вот таким он был мужем.

Несколько дней спустя Джей спросил Фреда, правда ли это.

– Нет, – настаивал тот. – Я никогда в жизни не уходил из ресторана, не заплатив, и никогда не причинял вреда ни одной женщине. Я люблю женщин! Дженни – жестокая. Она наставляла на меня ножи, клюшки для гольфа. Она швырялась вещами. Она… иррациональна.

– А попрошайничество?

Коу улыбнулся.

– О да. Попрошайничать я ее заставлял. И, надо сказать, у нее это отлично получалось.

Джей задумался, почему Фред так встревожен обвинением в побоях и почти безразличен к признанию в том, что выставлял жену попрошайничать. Для Джея и то и другое было формой насилия. Это был еще один пример его бесчувственности.

Под Рождество Уильямс взял трубку в четыре утра и услышал, как Дженнифер спрашивает, где Фред. Когда он ответил, что не знает, она пришла в ярость и сказала, что его и Сью в гробу видала. На следующий день Джей сказал Коу:

– Послушай, Дженни совсем слетела с катушек. Если она еще раз сюда позвонит, у кого-то будут большие неприятности.

Фред пообещал вмешаться. В тот же вечер позвонила уже расчувствовавшаяся Дженни и со слезами в голосе уверяла, что никогда не хотела никого обидеть, что любит Джея, Сью, их детей, любит всех детей и животных. Джей поблагодарил ее и попросил больше не звонить. Она заплакала и дала слово.

Дом престарелых был украшен к Рождеству, а над кроватью Сони висела Мадонна.

– Никто не понимает, – сказала Дженнифер. – Соня, я больше года мотаюсь с места на место, и никто не понимает.

– А ты сама понимаешь? – мягко спросила Соня.

Дженни вытерла глаза.

– Соня, у меня не было выбора. Я боялась. Он превратил меня… черт знает во что. Мне не место в барах, но там хотя бы тепло, там можно заговорить с людьми, и там никто не подойдет просто так и не изобьет тебя.

Она подошла к окну.

– Я просто живу одним днем. Иногда устраиваюсь официанткой, иногда няней, а потом снова уезжаю. Портленд, Лас-Вегас, Бойсе, Бруклин, Статен-Айленд, Нью-Лондон, Коннектикут. В Бруклине я познакомилась с милыми ирландцами. И с очень немилыми людьми тоже. Иногда я сама не понимаю, как вообще выжила. Откуда у меня взялась смелость вот так куда-то ехать одной?

– Всегда трудно знакомиться с людьми, – сказала Соня.

– Я много езжу с дальнобойщиками. Они покупают мне еду. Я ужасно питаюсь, понимаешь, Соня? Хозяин пивной в Портленде обманул меня на семьдесят долларов. В Айдахо какой-то урод стащил мою сумочку в баре. Один парень уехал с моими чемоданами, пока я была в туалете.

– Но зачем, Дженни? Зачем отдавать себя на милость таким людям?

– Хотела бы я знать. Мне снятся кошмары, что я снова с Фредом и он вот-вот выкинет очередное безумие. Он обманул так много людей. Я даже объяснить это не могу. Иногда я по нему скучаю. Вот что хуже всего. Господи, Соня, это так унизительно.

– Если он так тебя разрушает, зачем ты продолжаешь ему звонить?

– Не знаю. Я жила с ним все эти годы. Я просыпаюсь в каком-нибудь чужом городе, звоню ему, а он говорит: «Пупсик, возвращайся домой. Возвращайся домой. Здесь ты в безопасности, Сладкая Пташка». Но рядом с ним я не в безопасности! Рядом с этим человеком никто не в безопасности! Он выворачивает тебе голову наизнанку. Тянет в одну сторону, а толкает в другую. Ты уже не понимаешь, что с тобой вообще происходит. Я знаю, что не должна к нему возвращаться. Проще уйти и стать бродяжкой.

– Ты собираешься с ним увидеться, пока ты здесь?

– Завтра. Нужно договориться, как забрать одежду.

– Только не дай ему снова сделать тебе больно.

– Не волнуйся, Соня. Не дам.

Она увидела его под дождем у застекленной карусели рядом с зелеными лужайками парка Риверфронт. На лице было то же нарочито невозмутимое выражение, челка зачесана почти на глаза. У ног суетилась маленькая собачка.

Эти Коу, подумала она. Они словно не могут существовать без своих питомцев. Интересно, что его мать сделала с моим колли.

Она подошла и сказала:

– Привет, Фред.

– А, привет, Дженни, – ответил он.

И тут же отступил назад. Вместе с собакой он скрылся за небольшим зданием как раз в тот момент, когда к ней под дождем подошли двое мужчин в деловых костюмах.

Они взяли ее под руки.

– Дженнифер Коу? – спросил один.

– Д-да.

– Вы арестованы.

В первую ночь нового года, через несколько дней после ареста Дженни Коу, тридцатидвухлетняя женщина шла под голыми деревьями в нижней части Саут-Хилл. Зная, что происходит в районе, она подготовилась: в глубоком кармане пальто лежал баллончик с CS – слезоточивым газом.

Сразу после десяти вечера она заметила бегуна, направлявшегося к ней. Баллончик она привела в боевую готовность почти машинально. Еще несколько месяцев назад ей было бы неловко, но теперь на Саут-Хилл это стало почти таким же привычным жестом, как раскрыть зонтик.

Немного успокоившись, когда мужчина остановился у многоквартирного дома и наклонился, будто завязывая шнурок, она продолжила идти. Он выглядел спортивным, среднего роста, лет двадцати пяти – тридцати, в сером спортивном костюме и светлой шапке-чулке. Но, поравнявшись с ней, он зажал ей рот рукой и потащил к кустам. Она успела брызнуть ему в лицо из баллончика.

Он закричал и бросился бежать. Собака взяла след, но потеряла его через квартал: мужчина, как выяснилось, скрылся на машине.

Девять часов спустя другая женщина, обманчиво хрупкая, но очень сильная, вышла из дома на Саут-Хилл и через утреннюю дымку направилась к автобусной остановке в Линкольн-Парке. Энни Яксич вполне соответствовала типу женщин, на которых чаще всего нападал насильник: невысокая, стройная, с темно-каштановыми волосами и большими зелеными глазами.

Маршрут через Линкольн-Парк уже не раз фигурировал в делах о нападениях, но миссис Яксич это не пугало. Под внешностью девочки-подростка скрывалась опытная взрослая спортсменка, способная дать отпор большинству мужчин. Она не без самоуверенности думала, что если насильник из Саут-Хилла когда-нибудь выберет ее, плохо придется ему.

Около семи утра, пока она ждала автобус до YMCA, где собиралась вести детское плавание, к ней направился мужчина в серых спортивных штанах и темно-синем жилете. Из-под шапки-чулка выбивались светло-каштановые волосы. Она сразу отметила странность: одет как бегун, но не бежит.