«Гомофобия (греч. homós — одинаковый, phobos — страх) — собирательное определение для различных форм негативной реакции на проявления гомосексуальности, а также на связанные с ней общественные явления». Переписал из словаря в ежедневник.

Мне бросили мне вызов.

Вы понимаете, что делаете, нет? Ты, вот именно ты, Лё, понимаешь?

Кажется, сегодня я совсем не сержусь… Я ушёл незамеченным, а потом долго бродил по старому парку. Замечательная погода!

Купил два кекса и тут же съел. Всегда записывать в ежедневник такие вещи[113].

Да, ты права — я, наверное, смешон. Смешон и консервативен. Я люблю нормальных женщин. Или даже баб: есть такая порода. Они не играют на губных гармошках. Не курят траву. Не рисуют зеркала из глины. Обожают свои герани и фикусы. Воскресные обеды. Не страдают от переизбытка людей. Вообще от людей не страдают! Им не требуется, как воздух, одиночество для этого проклятого творчества!

Они почти не читают. Смотрят сериалы. Между делом и как-то легко — даже если и в муках — рожают. Сплетничают. Вяжут: у них самые разные спицы, какой угодно толщины! Они спят только с мужчинами, Лё, даже если и изменяют.

Я всё время оглядываюсь — а что ты скажешь на то, на это? Спасает только работа: высококвалифицированное рабство от сих до сих. А ты отмахиваешься: «Слётов, уймись, а?» — и мне ничего не остаётся, как ждать, когда ты, Лё, соизволишь снизойти до меня, простейшего.

Я — одноклеточый.

Одноклеточный гомофоб? Или графоман?

Все ли графоманы одноклеточные?

Кекс — отличная вещь: как-то успокаивает. В детстве я выковыривал из кексов изюм и ел. Мать ругалась.

Мы, наверное, слишком разные: не понимаю, что мне теперь-то от тебя нужно? Душа? Тело? Родинка?

Милая Лё, пойми, я должен!

Видишь, как сверкает серебром гильотина?…

Ты превращаешь жизнь в ад, в томительный кошмар, от которого не убежать, не скрыться… Никогда никуда не скрыться.

Откуда ты взялась, Лё? Можешь объяснить, нет?… Откуда глазищи? Откуда волосы цвета пыльного асфальта? Да вся твоя жизнь, в сущности, пыль… Кажется, ты и не заметишь, когда уйдёшь из неё. Зачем ты живёшь, Лё? Чтобы изводить меня?

Нет, уже нет… Даже не осуждаю… Что ты, девочка… Ты же всегда фонтанировала… Играла… Почему нет… Подруги: отлично. Чёрта-с-два догадаешься. Просто подруги.

Как и Ло, ты тоже, Лё, играла в теннис. Ловкость. Грация. Капельки пота на лбу. Год назад вы встречались на корте с какой-то шатенкой.

…просто капельки пота на лбу.

Значит, ты изменяла мне уже давно. Но чем я не устраивал тебя, чем? Чем?! Нормальностью? Обычностью? Полом? Чем?!

Я идиот. Я знаю наверняка. Но не сумасшедший.

Нет. Нет-нет[114].

Вы накурились травки: всё чаще я находил анашу в «Огоньке».

Ты виновата в том, что случилось, ты сама! Лёра… Бааажественное создание. «Художница.

Интеллектуалка. Извращенка» — вот слова, которые я мечтал высечь на твоём сером (а каком ещё!) надгробии. Я любил и ненавидел… Ты же не испытывала ко мне ни того, ни другого, и это-то и было самым ужасным, самым унизительным.

Ты резала на кухне салат, а рядом сидела «подруга». Вы то и дело целовались. Лёра, я чувствовал, что зверею… Я ведь постоянно следил за вами… Поверь: видеть, как кто-то вместо меня лезет тебе под юбку…

И как вы только меня не замечали! Как хорошо я прятался!

Кекс — отличное болеутоляющее.

Лё, Лё! Я хотел тебя так сильно, что, казалось, вотвот лопнут штаны! Ты знаешь, ка́к это, когда кажется, что вот-вот лопнут штаны, а?![115]

Элла… Неприятное имя. Непристойное. Последнее время мне неприятны все имена, кроме твоего, Лё-РА.

Чёрное солнце. Чёрное солнце моего бога.

Меня мучил единственный вопрос. Почему ты, Лё, так сильно не меня любишь? А то, что ты любишь не меня, а её… О, в этом не оставалось и тени сомнения: я изучил все твои взгляды, смешки, движения… Но не менее поразительным оказывалось и то, что девка, эта Элла, тоже… Тоже! О, если б ваши выкрутасы вылились в чистую физиологию, я бы простил. Простил бы всё…

…но уже сверкала серебром гильотина, ведь вы не знали, что я глядел… а я за вами глядел…

Вчерашние кексы в магазине. Устроил скандал. Продавщицы — мерзкие сучки.

Потом глядеть вошло в привычку, а вскоре понравилось — я день за днём откладывал час расплаты. За боль. Причинённую. Мне. Так. Бездарно.

Откладывал час… Я — Личный Палач Её Величества Лё — РА Прекрасной![116]

Позволю себе вспомнить тот вечер, Лё. Я сидел и ждал, как зверь, в засаде. Кажется, у меня напрочь пропало чувство жалости: ничего не осталось, кроме желания отомстить.

Моя девочка, наконец-то ты здесь! Узкое серое платье. Тонкие чулки со стрелками. Пепельные волосы. Сегодня ты как никогда нормальна. Но вот эта девка с пошлыми розами… А ты ведь, Лё-РА, ждала её. Только очень уж нервничала — о, редко подводящая интуиция!

Отличные сегодня кексы в нашем магазине: это очень важно. Именно сегодня.

Впервые за несколько лет я увидел тебя плачущей: «Этот Слётов… Что-то с ним не так… Я не могу рисовать… Всё валится из рук… Уедем завтра же… сменим обстановку… Куда угодно!» — а я ехидно думал, что поменяю тебе сегодня обстановочку, Лё!

Выковыриваю изюм.

Твоя черноглазка была чересчур нежна, что меня страшно разозлило. Она как-то небрежно, и в то же время бережно, будто боясь разбить, касалась тебя. Признаюсь, один раз шевельнулись во мне что-то, так скажем, человеческое — слишком душераздирающей показалась поначалу эта ваша «любовь» для того, чтобы… И слишком естественной — твоя, Лё — ненасытность (о, твоя вечная — всем — ненасытность!). Моя киска: чушь какая, бред собачий!

Продолжаю выковыривать изюм. Как в детстве.

Сучки меня не видят.

И тут я окончательно понял, что лишился твоей любви, Лё. Впрочем, едва ли ты была способна раствориться «в мужчине вообще».

Но что такое мужчина вообще? Что такое вообще — мужчина? Нужно ли растворяться?

Ре т а р д а ц и я (записать слово в ежедневник).

Как-то ты начиталась Кобо Абэ и выдала что-то типа того, будто на земле совсем нет нормальных людей. Ну совершенно, судите сами: «По одному проценту алкоголиков, маньяков, убийц, воров, садистов, наркоманов, уродов…» — так до ста и дошла. И вот, прячась за твоей любимой японской ширмой, я вдруг оказался причисленным к одному из этих самых «процентов», и не ужаснулся тому: в сущности, ты, Лё, тоже была одной из… Да и как определить степень нормальности человека? Видит бог, я не знал.

Доел кекс.

Я смотрел на ваши действительно красивые тела. Наблюдал, как они, хитросплетённые, судорожно допивают последний любовный напиток.

Д о н и ц е т т и: записать в ежедневник.

Звучит музыка Гаэтано Доницетти: комическая опера «Любовный напиток». Так сказал диктор.

А ты, Лё, была всё же невесела: признаться, мне хотелось увести, спрятать тебя… Спрятать куда угодно от себя самого… Сделать так, чтоб ни один волосок не упал с твоей головы… Но — ничего не поделаешь! — мне обязательно следовало наказать тебя: только так я мог спасти собственную душу, ведь я — Личный Палач Её Величества![117]