Твердь, где свет лучей и славы Солнца восприят всего полнее — наша любимая планета Земля, которая, воспринимая свет Солнца (Создателя, Перводвигателя, Эмпирея), воссияла ещё и светом Разума.

perché appressando sé al suo disire,

nostro intelletto si profonda tanto,

che dietro la memoria non può ire. [9]

Veramente quant» io del regno santo

ne la mia mente potei far tesoro,

sarà ora materia del mio canto. [12]

Затем что, близясь к чаемому страстно,

Наш ум к такой нисходит глубине,

Что память вслед за ним идти не властна. [9]

Однако то, что о святой стране

Я мог скопить, в душе оберегая,

Предметом песни воспослужит мне. [12]

Разум человеческий способен достичь невероятной высоты и глубины познания, в то время как память человеческая не властна следовать путём своих ярчайших умов. Поэтому учёный, взлетевший к неизведанным высотам мысли, либо нисшедший к невероятной глубине суждений, не может рассчитывать на понимание людьми своего века.

Эта истина справедлива и на сегодняшний день, а что там говорить о XVIII веке, когда истина о строении Вселенной, доступная небольшому кругу учёных, была смертельно опасна для Церкви и правящих кругов (помазанников Божьих), так же, как смертельно опасен был сам учёный — носитель истины. Только-что сожжен на костре друг и учитель Данте — Джордано Бруно и это был далеко не единственный костёр XVIII века. Перечень великих учёных, сожженных Святой инквизицией в XVIII — XIX веках потрясает, хотя Церковь постаралась стыдливо отодвинуть эти костры в глубь веков.

Поэт, оберегая в душе память о Святой стране своего детства — России, делает именно её предметом своих песен.

O buono Appollo, a l'ultimo lavoro

fammi del tuo valor sì fatto vaso,

come dimandi a dar l'amato alloro. [15]

О Аполлон, последний труд свершая,

Да буду я твоих исполнен сил,

Как ты велишь, любимый лавр вверяя. [15]

Он возносит горячую молитву Олимпийскому Богу, отцу и покровителю Муз — Аполлону (Фебу, Тимбрею), сыну Верховного Олимпийского Бога Зевса-Громовержца, прося у него силы, чтобы достойно свершить свой последний тяжкий труд. Аполлон увенчивал великих поэтов и музыкантов лавровым венцом, с которым ты привык видеть изображение самого Данте.

В лавр была превращена нимфа Дафна, дочь бога реки, Пенея, убегавшая от преследовавшего её влюбленного Аполлона (Метам. I. 452—567).

Infino a qui l'un giogo di Parnaso

assai mi fu; ma or con amendue

m»è uopo intrar ne l'aringo rimaso. [18]

Entra nel petto mio, e spira tue

sì come quando Marsïa traesti

de la vagina de le membra sue. [21]

Мне из зубцов Парнаса нужен был

Пока один; но есть обоим дело,

Раз я к концу ристанья приступил. [18]

Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела,

Как в день, когда ты Марсия извлек

И выбросил из оболочки тела. [21]

Поэт приступает к концу ристанья (сражения), сражаясь словом.

До сих пор он нуждался в покровительстве только одной из двух вершин Парнаса — Иппокрены, на которой обитают музы. Теперь ему требуется содействие второй вершины — Кирры — обители самого Аполлона. Он хочет уподобиться Аполлону, Богу Дельф, как победителю в музыкальном состязании с Марсием.

Марсий — сатир, состязавшийся в музыкальном искусстве с Аполлоном, который победил Марсия, после чего содрал с него живого кожу (Метам., VI, 382—400).

O divina virtù, se mi ti presti

tanto che l'ombra del beato regno

segnata nel mio capo io manifesti, [24]

О вышний дух, когда б ты мне помог

Так, чтобы тень державы осиянной

Явить, в мозгу я впечатленной мог, [24]

Он хочет, призывая на помощь Аполлона, явить тень державы осиянной — ввести в бессмертие истинную историю России своими иносказаниями и датами, рассыпанными в Комедии, чтобы потомки смогли восстановить по фрагментам костей весь скелет.

vedra'mi al piè del tuo diletto legno

venire, e coronarmi de le foglie

che la materia e tu mi farai degno. [27]

Я стал бы в сень листвы, тебе желанной,

Чтоб на меня возложен был венец,

Моим предметом и тобой мне данный. [27]

Для этого он готов стать в сень листвы, желанной Аполлону, чтобы получить из его рук венец, заслуженный бессмертной поэзией. Чтобы совершить великий подвиг написания Комедии, он жаждет превзойти искусством самого Аполлона, рискуя оказаться в положении Марсия.

Sì rade volte, padre, se ne coglie

per trïunfare o cesare o poeta,

colpa e vergogna de l'umane voglie, [30]

che parturir letizia in su la lieta

delfica deïtà dovria la fronda

peneia, quando alcun di sé asseta. [33]

Poca favilla gran fiamma seconda:

forse di retro a me con miglior voci

si pregherà perché Cirra risponda. [36]

Ее настолько редко рвут, отец,

Чтоб кесаря почтить или поэта,

К стыду и по вине людских сердец, [30]

Что богу Дельф должно быть в радость это,

Когда к пенейским листьям взор воздет

И чье-то сердце жаждой их согрето. [33]

За искрой пламя ширится вослед:

За мной, быть может, лучшими устами

Взнесут мольбу, чтоб с Кирры был ответ. [36]