"Что это такое? – спрашивает он себя, но разум не предлагает никаких полезных объяснений. Только непрекращающееся скрежетание крысы. – Заткнись, – сердито приказывает он. – Ну давай же".

Это глупо. Но в его походке появляется неуверенность, которой он никогда раньше не испытывал. Он подходит к началу лестницы, ведущей в метро, и опускается на колени перед сломленным человеком... который внезапно протягивает к нему скрюченную серую лапу и крепко хватает Рика за запястье. Рик кричит.

- Это ты, да? – шипит он. Его глаза наливаются зловещим красным светом. Это глаза судьи. Они впиваются в глаза Рика и не отпускают их, а на его губах появляется отвратительная ухмылка, из которой начинает сочиться кровь. – Я ждал тебя, – говорит мужчина, наклоняясь так, что его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от лица Рика. – Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно. Я знал.

Рик снова кричит. В безумном порыве он отползает назад и вскакивает на ноги. Бродяга плавно поднимается вместе с ним, словно они два танцора, исполняющие идеально отрепетированный номер. Одной рукой он крепко сжимает запястье Рика, а другой тянется вниз, чтобы схватить бутылку "Бешеного пса" за горлышко.

- Кто назначил тебя Богом, мистер? Вот что я хочу знать. Кто ты такой, чёрт возьми, чтобы решать, когда мне пора умирать?

В его словах столько жестокости, что Рик скорее чувствует их, чем слышит. Внезапно всё теряет смысл. Всё становится неясным. Какая-то часть Рика хочет что-то объяснить: про власть, про собаку, про всю безумную череду событий, приведших к этому моменту. Он понимает, что это нелепая мысль, но она не даёт ему покоя. Либерал в нём, живущий в его душе, в последний раз пытается что-то сказать. Его тело, куда более здравомыслящее, снова пытается отстраниться, но безуспешно. Бутылка с вином раскачивается в замедленной съёмке, по её поверхности пляшут блики. Рик заворожённо наблюдает за ней. Что-то щекочет его сознание где-то на периферии. Он пытается понять, что это... и вдруг его осеняет ужасная, бесконечная ясность.

Это звук: будоражащая, эхом разносящаяся какофония звуков, ошеломляющая своей плотностью, текстурой и тональностью. Это невнятное, похожее на козлиное блеяние; это звук издевательского, нечеловеческого смеха; это звук падающей штукатурки, торжествующее попискивание крысы. Это предсмертный вой собаки. Скрежет зубов. Треск ломающихся костей. Это бешеный стук сердца. И еще стук. И еще стук... Это последнее, что слышит Рик.

Затем бутылка описывает смертоносную дугу и разбивается о его голову. Осколки стекла вонзаются в его лицо и висок. Мир погружается во тьму и благословенную тишину, но Рик, пошатываясь, остается на ногах.

Он не замечает, что бродяга отпускает его запястье. Он не чувствует, как падает назад под тяжестью собственного тела и силой удара. Он не осознает, что отрывается от земли. И когда он катится вниз по лестнице, он не слышит, как громко хрустит его шея.

Они стоят в дверях тесной кучкой, человек пять. Самая низкорослая из них, на удивление властная, что-то читает по планшету. Остальные кивают, тычут в свои планшеты шариковыми ручками и время от времени что-то записывают.

- Это Ричард Хейл, – зачитывает она вслух, а затем перечисляет повреждения.

Список длинный и довольно подробный. Она также рассказывает о мерах, принятых в экстренном порядке, о его текущем критическом состоянии и о системе жизнеобеспечения Ричарда Хейла. На это уходит около двух минут. Медсестра смотрит, как они уходят. Она стоит у изножья кровати Рика и следит за тем, как жидкость поступает в его организм через капельницы. По крайней мере, так кажется. На самом деле она смотрит на сломленного человека и ждет, когда стихнут шаги. Затем она медленно подходит к краю кровати и осторожно присаживается рядом с ним. В ее глазах читается что-то похожее на любовь. Она прикладывает руки к его забинтованной голове и прислушивается... как и всегда. То, что она слышит, ее не удивляет.

- Спи, – шепчет она. – Спи...

ДУХ ХЭЛЛОУИНА

(1982)

Внизу, в квартире Боба Уоллаха, раздавались крики. Он не мог сказать, сколько человек было с Бобом. Он даже не мог сказать, сколько из этих криков принадлежало людям. Да и не хотел знать.

- Черт возьми, я пытался его предупредить, – прошипел Верцель.

Но это не помогло. Доски пола под его ногами загрохотали и заходили ходуном. Книги и безделушки грозили упасть со своих мест. Что-то с треском разбилось о стену внизу: мебель, кость – он не мог сказать наверняка. Окно разлетелось на осколки. Стереосистема заглохла на середине песни. Крики становились все громче и безумнее. Верцель с трудом сглотнул и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в рукоятку своего револьвера 45-го калибра. Раздался пронзительный визг, явно не человеческий. Крики стали еще громче, если такое вообще было возможно.

В центре белого потолка горела единственная лампочка. Джейк Верцель сидел прямо под ней на шатком деревянном стуле, повернувшись спиной к единственной безликой стене в своей съемной квартире-студии на третьем этаже. Справа от него были окна, выходившие на Тридцать седьмую улицу. Слева – двери в гардеробную, ванную, коридор и лестницу. Перед ним располагались мини-кухня, неработающий камин и кровать. Все входы в комнату – окна, двери, камин – были заколочены и забаррикадированы. Он надеялся, что этого будет достаточно. Стены и пол перестали трястись. Крики, которые становились все громче, начали распадаться на отдельные звуки.

Он мог различить около полудюжины голосов, каждый из которых приближался к своему финалу: вот женский голос, взлетающий до ультразвука, как будто кто-то или что-то медленно поворачивает ручку настройки; вот мужской голос, исполняющий диссонирующий джаз, который заканчивается прерывистым, влажным бульканьем; вот голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выкрикивающий череду слогов, которые явно заканчивались словом "нет". Верцель был уверен, что это именно то самое, потому что оно висело в воздухе добрых десять секунд, пока что-то не издало звук, похожий на шуршание бумаги, и не оборвало его.

Но это было еще не все. Это было что-то большее.

"Должно быть, Уоллах устроил какую-то вечеринку", – с горечью подумал Верцель. Может, он думал, что в компании безопаснее. Два голоса визгливо и надрывно завывали в мучительной гармонии.

"Глупый чертов мальчишка. Я пытался его предупредить..."

Крики резко стихли. И раздались звуки трапезы. Верцель зажал уши руками, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. В его голове бушевал кроваво-красный океан. Стало легче, но не намного. Ему хотелось что-нибудь напевать, создать монотонный гул, который усилился бы в замкнутом пространстве его черепа и заглушил бы треск, шлепки и чавканье внизу. Но он не осмеливался. Даже его дыхание было тихим, чтобы не привлечь их внимание. Так продолжалось пять минут, которые показались ему вечностью. Джейк Верцель был коренастым, приземистым мужчиной под сорок: бочкообразная грудная клетка, живот, массивные руки по бокам. Двадцать лет работы в доках не проходят бесследно. Черты его лица были резкими и непривлекательными, волосы отступили к затылку, обнажив лысину, которая блестела в свете голой лампочки под потолком. Он выглядел как человек, познавший много тягот и мало счастья. Он выглядел в точности так, каким и был на самом деле. Он молил Бога о том, чтобы не быть таким ужасно одиноким. Он вспомнил собак. На мгновение ему захотелось, чтобы они были живы, виляли хвостами, лизали его щеки или бездумно терлись о его колени. Три недели назад он забрал их из приюта для животных, предвидя наплыв посетителей в праздничные дни: пару больших, глупых, неуклюжих дворняг, которых он назвал Хэйстэксом и Калхуном. Верцель изо всех сил старался не привязываться к ним, зная, какая судьба их ждет. Но три недели – это долгий срок: более чем достаточно, чтобы привязаться к ним и их бездумной преданности.