- Джимми Джей, – промурлыкала она, когда я хрустнул костью, способной расколоть Форт-Нокс. – А теперь, пожалуйста, дай мне оружие.

Я всегда задавался вопросом, каково это – трахаться в последний раз, зная, что это может быть последний раз в твоей жизни: будь то падение метеорита, вторжение армии, ядерная бомба или что-то еще. Станет ли этот последний секс квинтэссенцией и кульминацией всего, что у тебя было или о чем ты мечтал? Сосредоточится ли вся твоя растраченная впустую сексуальная энергия в этот момент, как лазерный луч, и приведет ли это к самому мощному взрыву в твоей жизни? Мы пошли в подсобку. И там, в окружении моего арсенала на случай Армагеддона, я хочу сказать вам, что все так и было, и даже больше. Мы трахались так, будто завтра не наступит, – в основном потому, что завтра, скорее всего, не наступит. И если судить по ее закатившимся глазам, крикам и судорожным вздрагиваниям, она кончила так же бурно, как и я. Пятнадцать минут спустя мы, пошатываясь, вышли из подсобки обратно в мир. Она выглядела потрясающе в своем траурном платье, из-под которого торчали ремни с патронами, с М-15 в руках. Черные каблуки, развевающиеся волосы и полуавтоматическое оружие, чувак. Ей не хватало только фуражки со свастикой и нацистской эмблемы на трусиках, и я был бы ее навеки.

- Ты когда-нибудь назовешь мне свое имя? – спросил я ее.

- Когда придет время, ты его узнаешь, – ответила она, вставляя новую обойму. – А теперь давай прикончим этих ублюдков.

С этим не поспоришь.

Причина затора на дороге стала ясна, когда мы свернули за угол и перед нами предстали башенки мечети. Машины не только заполонили всю дорогу, насколько хватало глаз, но и тротуары были забиты обезумевшими от страха пешеходами. Я направился прямо в центр пробки, лавируя между машинами. Это был самый прямой путь, и она последовала за мной. Мы шли с оружием наперевес. Горстка зевак, попавшихся нам на пути, убралась с дороги, как только увидела, что у нас в руках. В конце ряда машин на дороге людей было меньше. Всего несколько человек преграждали путь. Все они были белыми. И все вооружены. Те, кто опередил нас, знали, что сегодня тот самый день. Никто из них не смотрел в нашу сторону. Все целились в мечеть. И тут я увидел кольцо неверных с автоматами, направленных прямо на нас.

Наверное, я не осознавал, сколько ненавидящих белых, вооруженных до зубов чернокожих "пантер" уже живут здесь, в городе, – озлобленных и готовых защищать всех ближневосточных песчаных ниггеров, которых мы впустили, когда Дядя Сэм пригласил всех террористов мира прямиком в свою либеральную сладкую попку. Я привык к протестам представителей второго лагеря, которые блеяли:

"Но вы нас не понимаете!"

Пока неустанно работали над тем, чтобы подорвать нашу систему изнутри и уничтожить нас. Но совсем другое дело – увидеть сорок стволов, направленных прямо на тебя. Сорок враждебных взглядов, устремленных на тебя. Я пожалел, что не пристрелил того ниггера в винном магазине. Потому что у него были точно такие же глаза. Если бы он был вооружен, я бы уже был трупом на Эльдорадо. Я в этом не сомневался.

- Черт возьми, началось! – рассмеялась она у меня за спиной.

Я едва слышал ее из-за шума. Между линией белых христиан и ордой язычников, кричавших друг на друга, было добрых тридцать ярдов свободного пространства. Машины, оказавшиеся между ними, уже давно не сигналили: в большинстве из них не было ни водителей, ни пассажиров, которые сбежали с линии огня. Они думали о страховке на случай пулевых ранений. А все вокруг выбирали сторону. Люди показывали мне символы "Власти белых". Показывали средний палец. Проклинали меня. Начали скандировать восемь разных вещей одновременно, только некоторые из них были на английском. У меня в голове все смешалось. И тут толпа расступилась слева от меня. И в образовавшуюся брешь между нами ввалилось это мертвое транссексуальное нечто. Я не мог сказать, черное оно или белое, потому что единственным цветом, который я видел, был красный, забрызгавший его с ног до головы. У него была длинная борода и короткое платье, большие сиськи и широкие плечи. Оно тащило за собой плакат, на котором радужными буквами, только что забрызганными кровью, было нацарапано "ПОДЕЛИСЬ СЧАСТЬЕМ". Но как только оно посмотрело на меня, я понял, что это точно конец света.

Он повернулся ко мне спиной, вперил пустой взгляд в толпу исламистов, снова оглянулся. Как будто не мог вспомнить, на чьей он стороне. Хотя, честно говоря, он не принадлежал ни к одной из сторон. Если у нас с этими гребаными мусульманами и было что-то общее, так это то, что никто из нас не был фанатом педиков. Они были самыми одинокими из всех. Потому что не было ни Бога, ни религии, о которых стоило бы упоминать, и которые признавали бы, что имеют к ним какое-то отношение. Когда он наконец побрел в нашу сторону, я выдвинулся вперед, держа "Урсулу" наготове. Как только я сделал шаг вперед, он набросился на меня, словно я был единственным человеком в его мире. И когда я прицелился, мне показалось, что я одним выстрелом уничтожу все до последней ничтожной песчинки во всей человеческой расе, к которой я не хотел иметь никакого отношения. Это было самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я нажал на спусковой крючок, и мир взорвался от выстрелов еще до того, как он/она/оно исчезло из виду, разлетевшись на куски. Я услышал, как пуля просвистела у меня над ухом, и расхохотался, стреляя в ответ. Я сосредоточился на "пантерах", стоявших прямо перед дверью. Я видел, как один из них рухнул, разрубленный пополам. А дюжина других бросилась врассыпную, паля из всех стволов. И тут в моей груди образовалось восемь пулевых отверстий. Не спереди. Сзади. Я рухнул на асфальт, на этот раз без ремня безопасности. Я упал лицом вниз. Мир погрузился во тьму.

Очнулся я уже на земле, под ясным голубым небом, усыпанным пушистыми белыми облаками. Но со всех сторон на меня надвигались большие темные зловещие тучи, ползущие по небу. Боль была невыносимой, а шок – как наркотик, который помогал лишь наполовину. И тут надо мной склонилась моя фетиш-королева, все еще с дымящейся М-15 в руках. Она приложила раскаленный ствол к моей второй щеке, чтобы я повернулся к ней. Убедилась, что я полностью сосредоточен на ней.

- Спасибо за оружие, тупой фашистский мешок с дерьмом, – сказала она. – И нет, тебе не нужно знать мое имя.

И тут она нажала на спусковой крючок. И я исчез. Отправился прямиком к Иисусу, или Одину, или к кому-то еще, кто наконец-то вручит мне заслуженное вознаграждение. Хотя, кажется, это займет целую вечность. Как я и говорил: конец света – это то, каким ты его представляешь. Но, честно говоря, я чувствую себя немного обманутым. Ни рая, ни чего-то еще. И, боже всемогущий, как же там жарко.

ЗИМОЙ БЕЗ ЛЮБВИ

(2018)

Улица была неоновым кошмаром, дешевым "Диснейлендом" разврата, по которому Марси топала в армейских ботинках. Было холодно – по крайней мере, для Калифорнии, с океана дул холодный ноябрьский ветер, – и в своем длинном до щиколоток пальто из меха крысятины она чувствовала себя наименее обнаженной женщиной на стрип-стрит.

Повсюду вокруг нее, в стриптиз-клубах, секс-шопах и кинотеатрах, были развешаны плакаты с красивыми бесстыдными женщинами в нижнем белье или без него, причем самые откровенные из них прикрывали свои соски собственными руками или чьими-то еще. Только три из них были ее.

Это дало ей понять, какое место она занимает в пантеоне сексуальности, если не больше. И ее рейтинг был довольно высоким, если верить голодным хиппи, которые делили с ней тротуар.

- Привет, детка. Привет, деткаа-ааа. Ты хорошаа-ааа, – засветился тощий черный нарик на углу в винный магазин.

Он не был сутенером, но она уверена, что он мечтал быть им. Она видела блестящие знаки доллара в его глазах.

- Ага, – сказала она. – Так что еще новенького?