Каждый день она спускается вниз и встречается лицом к лицу со своим демоном. Тот факт, что я не один из них, всегда не имел значения. Для нее это предмет гордости. Видя меня таким слабым, она чувствует себя сильной.
Я ее тотем. Ее плацебо. Ее триумф воли. Я заменяю всех, кто когда-либо причинял ей зло, всех злых клоунов в фильмах, которые она когда-либо видела. Я – причина задержки в развитии ее детского голоса. Источник всех шрамов на ее душе.
И она заставляет меня расплачиваться за все это.
Вот тут-то и появляется Джерри.
Первое, что он сделал после того, как отрезал мне язык, – это пришил этот резиновый шарик обратно к кончику моего носа.
- Не-а-а, – сказал он, ухмыляясь, когда игла вонзилась в него. – Так просто ты не отделаешься.
Затем он аккуратно прикрепил проволокой эти перчатки с Микки-Маусом на толстой подкладке к моим запястьям, стараясь не задеть вену. Так что мои пальцы оказались внутри этих четырех мультяшных пальчиков, и я не мог расшнуровать швы, сопротивляться. Или перегрызть себе глотку, в зависимости от обстоятельств.
Она может навещать меня весь день, когда захочет, в перерывах между перекусами, секс-игрушками и реалити-шоу, на которые она тратит все остальное время. Насколько я могу судить, она никогда не покидает этот чертов дом.
Но ночью Джерри приходит домой. И я – его проект.
Каждый вечер после работы он тащит меня обратно в кресло.
Каждый вечер он наносит ещё немного татуировок на мое лицо.
Он мог бы сделать это все сразу, но он не торопится. Это явно его любимая часть дня. На нанесение только белого ушло два месяца. На губах он провел три недели. Теперь он нарумянивает мои щеки. И я знаю, что на очереди глаза.
Черт возьми, если я не провожу каждую секунду в этом кресле, желая убивать его снова и снова. Его и его глупую подружку. Я наматываю цепи на их шеи. Я втыкаю иглы им в глаза. Я насмехаюсь над ними, мучаю и истязаю их. Глаза в глаза. Нос к носу. Конечность за конечностью. Клетка за клеткой.
Тем временем я сру в водосток на бетонном полу, который является моей кроватью и единственным домом. Он проделал люк в моем клоунском костюме, оставив мою голую задницу открытой. Время от времени они поливают меня из шланга. Я дрожу целыми днями, от меня разит плесенью и потом. Я чешусь и у меня все болит. И это продолжается вечно.
Так что простите меня, если я чертовски грустен.
Я смотрю на корн-дог. Только его части зеленые. Я, к сожалению, благодарю Бога, что больше не чувствую вкуса. В последний раз я ел сладкую вату с гравием, посыпанную таким черствым попкорном, что у меня ломило зубы.
Я думаю, стоит ли мне это есть? Какая-то часть меня страстно желает умереть. Двигаться дальше. Быть свободным. Перевоплотиться в букашку, собаку или дерево. Даже если за гранью нет ничего, кроме черного на черном, это все равно должно быть чертовски лучше, чем это.
Я давно разочаровался в Рае.
Но часть меня упрямо хочет жить. Я знаю, что может произойти что-то чудесное. Потеря уверенности. Эмоциональный прорыв. Открытие. Возможность. Ты просто никогда не знаешь наверняка.
С философской точки зрения, в своих самых заветных мечтах я хотел бы думать, что когда-нибудь смогу помочь им увидеть свет. Изгнать этого идиотского клоуна-демона. Преодолеть их психоз. Пресечь страх. Проложить путь к исцелению и искуплению.
Но больше всего мне хочется разорвать их гребаные глотки и насрать внутрь.
"Я тебя не боюсь", – повторяет она каждый день, как мантру.
Но, думаю, ей следует бояться все больше и больше.
Это самое близкое к демону изображение, которое я когда-либо видел.
Вот так и появляются страшные клоуны.
САМЫЙ ДЕРЬМОВЫЙ ПАРЕНЬ В МИРЕ (РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА)
(2015)
Самый дерьмовый парень в мире свернулся калачиком в своей постели в канун Рождества, пухлый и румяный в своей атласной пижаме. Он инвестиционный банкир, специализирующийся на сомнительных ипотечных кредитах, так что это очень, очень хорошая кровать.
На самом деле, почти все в его 30-акровом поместье в Малибу хорошее, кроме него самого. Его бассейн. Его теннисный корт. Его "Хаммер", его "Тесла", его "Порше", остальные семнадцать комплектов колес из его коллекции. Частный кинотеатр, в котором он показывает фильмы с Адамом Сэндлером и Мишель Бэй, которые приносят ему дополнительно пару миллионов долларов в год, независимо от того, ходит на них кто-нибудь или нет, оборудован по последнему слову техники. Потому что он может себе это позволить. Он может позволить себе практически все.
Ему нравится владеть красивыми вещами. Как можно большим количеством. И делать с ними все, что ему заблагорассудится, и когда, черт возьми, он захочет. По его мнению, он владеет всеми и вся. Они просто еще этого не знают.
Потрясающе-изысканная, покорная, высококлассная эскортница, с которой он провел последние три часа, оскорбляя и мучая ее, была значительно – значительно! – приятнее его.
- Счастливого Рождества, шлюха! – были его прощальные слова.
Он дал ей на чай десятидолларовую купюру, которую бросил на мраморный пол, так что ей пришлось наклониться, чтобы поднять ее, прежде чем отправиться домой к своей замечательной дочери и всему смыслу ее жизни.
Как я уже сказал: это был самый дерьмовый парень в мире.
И вот он здесь: спит как младенец, храпит как лось, накачанный кокаином и коньяком тысячелетней выдержки. По его мнению, он король мира. Этого парня ничто не тронет.
Он не замечает, как ползучие тени скользят по картинам Пикассо, украшающим его стены. Не видит, как отбрасывающие их фигуры размером с пинту подкрадываются все ближе. Его дорогая сигнализация полностью отключена. Его охрана – сплошь жестокие головорезы, но все же в триллион раз лучше его – остается совершенно равнодушной.
И только когда они запрыгивают на кровать, он просыпается в тупом, полукоматозном удивлении.
Но когда первый из них опускается на колени и бьет его прямо в лоб, это определенно привлекает его внимание. Он восклицает "ЭЙ!", от удара падает на подушки, три зуба выбиты и направлены прямо в дыхательное отверстие.
Его затуманенные глаза приоткрываются, и он видит яркую остроконечную шапочку на голове маленькой усатой тени. Рядом с ней еще одна. Одна в красной шапочке. Другая в зеленой. Глаза обеих горят яростью в темноте.
Второй наступает ему на огромный живот, и самый дерьмовый парень в мире садится, ослепленный болью, хватая ртом воздух, с зубов, испачканных кровью, стекает слюна ему на колени.
Он не замечает, как ему на голову набрасывают ярко-зеленый мешок, пока тот уже не душит его, тянут все ниже и ниже, грубые руки приподнимают его задницу так же, как он снимал трусики с эскортницы, а затем стягивают его до самых ног и дальше. До тех пор, пока он полностью не окажется внутри. С узлом на конце.
Следующее, что он помнит, это как его стаскивают с кровати, как он падает, сильно ударяясь о мрамор. Затем его волокут через комнату, в холл и вниз по лестнице, нанося удары один за другим. Визжащий и ревущий, но безрезультатно.
Сквозь ткань мешка он может видеть приглушенные огни своей огромной рождественской елки. Двадцатифутовая елка, каждый дюйм которой покрыт чешуйками чистого золота и украшен блестящими украшениями стоимостью 10,5 миллионов долларов. Каждый год он готовит что-нибудь новое. Это его рождественская традиция.
Когда они подошли к камину, он тут же пожалел, что развел в нем огонь. Это отбрасывало огромные тени на задницу эскортницы, когда он размахивал руками и пригвождал ее, да. Но теперь пламя превратилось в угли.
Они вспыхивают на секунду, когда его бросают на них. Кричащего.
А затем он поднимается по трубе.
Пять секунд спустя он со свистом приземляется, как мешок с мясом, на крышу. Пару секунд спустя он слышит глухие удары с обеих сторон. Прямо перед ним раздается звериное ржание незнакомого вида. Его тащат к нему. Он чувствует запах спутанной шерсти.
