«Конденсаторы не разряжены».

Левая ладонь — на металлической станине. Правая — на оголенной медной клемме конденсаторной батареи.

Мир вспыхнул.

Боли не было. Показалось, будто меня всю, от пяток до макушки, одним коротким рывком выдернули из тела. Словно кто-то щелкнул огромным выключателем, и свет, звуки, мысли, Сережа, лаборатория, гудение ламп, запах озона, крик где-то далеко в коридоре — все сжалось в одну белую точку и погасло.

При таком разряде через сердце не выживают. Я знала.

Подушка под щекой была старая, жёсткая, пахла пылью и старым бельём. В эту подушку я и заплакала — беззвучно, как плачут взрослые, стесняющиеся собственных слёз.

Папа… Брат… Бабушка… Дедушка…

Кто им позвонит? Как им сказать? Я представила лицо папы, когда он снимет трубку, и у меня перехватило дыхание. Представила бабушку — она сядет на табуретку в коридоре, как всегда делает, когда приходят плохие новости, и будет долго-долго молчать, прижимая к груди вафельное полотенце. А брат… брат стиснет зубы и станет тем, кем и должен быть старший. Опорой.

«Держись, Витька, — подумала я, уткнувшись в подушку. — Держитесь там все. Не знаю, услышите ли вы меня, но я очень вас прошу».

Жаль. На его свадьбу я так и не попала.

А пока я плакала, в висках, словно кто-то аккуратно раскладывал по полочкам чужой архив, всплывали воспоминания. Не мои. Тёплые, печальные, слегка выцветшие по краям, как старые фотографии.

Этот мир, комната и жёсткая подушка принадлежали Диане Морис, девятнадцати лет. Тёмно-русая коса, серо-голубые глаза, тихий голос. Девочка, которая, как и я, когда-то потеряла мать. Только ей повезло меньше: отец, думая сделать «как лучше», привёл в дом другую женщину с двумя дочерьми. Хотел дать Диане семью, а вышло ещё хуже.

«Тёзка, — горько подумала я. — Надо же. Обе Дианы, обе без мам. Видимо, судьба решила сэкономить на именах».

Дверь тихо, чуть виновато скрипнула.

— Сестра, — шёпотом, — я принёс, пока мама не видела.

Я подняла голову. Тео стоял у кровати, держа обеими руками маленькую глиняную кружку. В кружке лениво колыхался бульон — мутный, желтоватый, с плавающими волокнами, — от него слабо тянуло куриным жиром. Но мальчик держал её так, будто нёс мне кубок из императорской казны.

— Спасибо, Тео, — я попыталась улыбнуться и протянула руку, чтобы коснуться детской макушки. Волосы у него были мягкие, как у птенца. — Я сейчас не хочу. Правда.

— Я всё равно оставлю, — он поставил кружку на шаткую тумбочку. — Ты обязательно выпей потом, Ди. Доктор сказал, что нужно купить лекарства, но матушка так и не пошла за ними.

Мальчик помолчал, опустив глаза.

— Я стучал к отцу в кабинет, но он не открыл.

«Не открыл», — эхом откликнулась чужая память, и в этом «не открыл» было столько горечи, что мне захотелось разреветься заново — уже не за себя, а за Диану и этого мальчика.

Отец Дианы — наш с ней, теперь уж — лорд Амброс Морис, когда-то был, судя по всему, ослепительно красив. «Когда-то» — ключевое слово. Теперь он тихо жил в своём кабинете, как улитка в раковине: редко выходил, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался. Настоящая, затяжная меланхолия, какую в моё время назвали бы депрессией и, возможно, даже попытались бы лечить. Здесь же его просто оставили угасать. А мачеха, пользуясь этим угасанием, расправила плечи и прибрала к рукам и дом, и деньги, и право голоса.

Я окинула взглядом комнату и криво усмехнулась.

Что ж, судьба, благодарю за щедрость. Уже одно перемещение в другой мир было подарком поистине царским, но ты решила превзойти саму себя и поместила меня не в тело нищей крестьянки и даже не в тело служанки, а в тело дочери лорда — настоящей аристократки, благородной леди.

Браво.

Правда, лорд оказался опальным, земли его конфисковали, должность отняли, а часть доходов ушла в казну вместе с правом голоса в Совете. За что именно, память подсказывала размыто: то ли Амброс Морис оказался не на той стороне в какой-то дворцовой интриге, то ли ляпнул лишнее кому-то из сильных мира сего. Результат один: семья сослана на задворки империи, в старую родовую усадьбу, и доедает, в прямом смысле, последнюю «мебель».

Я осмотрела комнату повнимательнее.

На стенах темнели ровные прямоугольные пятна, оставшиеся там, где когда-то висели картины. Шкаф с резными дверцами стоял пустой, и на полках виднелись лишь полоски пыли: книги ушли раньше картин, видимо, за хлеб. Кровать, на которой я лежала, была добротной, резной, явно дорогой. А вот то, на чём я лежала, давно перестало быть периной. Скорее всего, её тоже продали, а взамен бросили что-то жёсткое, набитое не то соломой, не то конским волосом.

«Дом, где распродали всё, кроме фамильной гордости», — подвела я итог.

И тут меня догнала следующая мысль — такая светлая, что я даже приподняла голову.

Мир магический.

Я покосилась на Тео. Надеюсь, хоть в этом мне повезло? Может, в нагрузку к титулу, долгам и мачехе судьба выдала мне какую-нибудь эффектную магию? Стихийную, боевую, да хоть бытовую — уже хлеб. Или, на худой конец, косметическую: чтоб прыщ перед балом одним движением замаскировать.

Чужая память услужливо зашелестела страницами, и очень быстро нашла нужную.

Магия в семье была у всех без исключения. Сильнее же всего ею владел отец: его дар был боевым, редким и оттого особенно ценным. Таких, как лорд Амброс, империя охотно забирала в армию и назначала на высокие посты.

Мачеха обладала слабой бытовой магией из разряда той, что позволяет почистить серебро, не расходуя щётки. Старшая, Люсиль, красавица с характером избалованной канарейки, умела наводить иллюзию на лицо, делая его ещё чуть прекраснее; на что-то большее у неё не хватало ни резерва, ни усидчивости. Младшая, Майра, магию тоже имела, но ленилась её развивать: тихая шестнадцатилетняя девочка с повадками мышки и взглядом исподлобья.

Взгляд мой скользнул вниз. Тео всё ещё сидел рядом, опустив голову на край матраса. Тёплый, доверчивый комочек.

Тео повезло меньше всех.

Магия у него была, и она же его медленно убивала. Не потому что дар «не тот» или «не подошёл». Что-то было не так с самим магическим ядром: словно провод с дефектной изоляцией, по которому всё равно пустили ток. Постоянные приступы слабости, дыхание, которое иногда сбивалось среди ночи, прозрачная кожа на висках.

«Не жилец до десяти», — бросили небрежно когда-то столичные лекари.

Живи Морисы в столице, имей они прежний доход и связи, за Тео взялись бы лучшие. Возили бы по клиникам, нанимали бы магов-лекарей, заказывали бы артефакты. А сейчас…

Сейчас у него есть старая глиняная кружка с бульоном и сестра, которая, кажется, только что вернулась из подвала с того света.

Что-то во мне — то ли моё, то ли уже не моё — сжалось тугим узлом.

— Тео, — я снова погладила его по голове. — Иди к себе, я устала, и ты перенервничал. Тебе надо отдохнуть.

Мальчик поднялся неохотно, но не отошёл.

— Диана… — он сглотнул. — А с тобой точно всё будет хорошо?

И добавил тише, почти выдохнул:

— Ты больше не потеряешься? Не оставишь меня?

На тёмных ресницах снова повисли крупные, детские слёзы, из тех, что заставляют взрослых давать клятвы, которые они потом не имеют права нарушать.

— Нет, Тео, — голос дрогнул. — Не оставлю. Я тут, и никуда не уйду. Иди спать, и я посплю.

Он кивнул по-взрослому, будто скрепил договор печатью, и вышел, оставив дверь приоткрытой: чтобы полоска света падала на подушку и в случае чего можно было прибежать.

«Его комната рядом», — мягко добавила чужая память.

«Я знаю», — ответила я е6 ий уже почти как своей.

Я почти закрыла глаза, когда передо мной открылась самая горькая страница архива. Диана Морис родилась совсем без магии. Редкий случай. В этом мире такое было клеймом пострашнее бедности: ни одна приличная семья не взяла бы бесплодную на дар невесту, ведь какой смысл, если дети пойдут пустые? А о драконах и говорить нечего: они если и снисходили до человеческих женщин, то лишь до сильнейших магинь.