Начальство, однако, в новый дом переходить вроде бы не собирается. Очевидно, сказалась традиция. К арболитовому жилищу пристроили узкую застекленную веранду по типу тех, которые можно увидеть в дачных домиках. На окнах веранды зеленели помидоры. Судя по всему, комнатное овощеводство — настоящая страсть зимовщиков Молодежной. Занятие полезное как для тела полярника, так и для его души. Во-первых, он получает витамины, а во-вторых, отвлекается от тоски по родине, которая порой одолевает на зимовке.

Раньше на старых станциях, где дома обычно по крышу заносило снегом, огород не разводили: не хватало солнечного света.

Я поднялся по металлической лестнице, вошел в коридор и столкнулся с хозяином дома. Высокий, худой, он, согнувшись, драил шваброй пол. Значит, болезнь уже отступила, хотя он перенес тяжелый инфаркт. Кардиограмму передавали в Ленинград по телетайпу, и светила кардиологии подтвердили диагноз, сделанный экспедиционным врачом.

Я растерялся от неожиданности. Готовился увидеть начальника зимовки немощным, в постели, ну, в лучшем случае за письменным столом, а он — со шваброй...

— А, здравствуй, — приветствовал он меня. — Проходи, я уже закончил. — И начальник радушно глянул на меня сквозь стекла своих сильно увеличивающих очков.

Несколько лет назад он руководил сложнейшим санно-гусеничным походом по Центральной Антарктиде: Молодежная — полюс недоступности — американская станция Плато — Новолазаревская. Поход проходил в весьма сложных условиях, на уже изношенных «харьковчанках», которые в пути не раз ломались. Я тогда участвовал в разведке трассы через горы Земли Королевы Мод на Новолазаревскую. Это был наиболее сложный участок пути по горным долинам с многочисленными скрытыми под снегом провалами и трещинами. Не многие верили тогда, что удастся совершить такой переход за один сезон, тем более что с началом запоздали. Казалось, с наступлением зимних холодов машины придется оставить до другого года, а людей вывезти самолетами. Но «харьковчанки» все же пробились в Новолазаревскую. Правда, участники перехода крайне устали. Возможно, перенапряжение в походе дало себя знать теперь на зимовке.

Как бы то ни было, но сейчас дело шло на поправку, и хозяин дома выглядел неплохо.

— Кто это тебе сказал, кто выдумал про инфаркт? — добродушно проворчал он, когда я заметил, что ему вредно заниматься тяжелой физической работой. — А потом, с каких пор упражнения со шваброй стали относить в разряд тяжелой работы?

Однако, когда мы вошли в комнату и устроились в креслах, я заметил, что дышит он тяжело.

Начальник зимовочной экспедиции занимал две небольшие комнаты. Одна служила кабинетом, другая — спальней. В первой стоял письменный стол, книжный шкаф, по стенам были развешаны карты Антарктиды.

Еще в доме была комната заместителя начальника и существовало специальное помещение для обсуждения экспедиционных дел — диспетчерская.

— Там я устраиваю разносы начальникам отрядов, — сказал хозяин.

Я улыбнулся: мне ни разу не приходилось слышать, чтобы он повышал голос. В начале зимовки в этом доме жили еще два врача, но с завершением строительства поликлиники они перебрались туда.

Я спросил разрешения осмотреть поликлинику. Начальник кивнул, но предупредил:

— Там у нас строго, чистота, в сапогах тебя не пустят, тапочки надо надевать.

Потом он не без гордости показал веранду, где, как в оранжерее, было тепло, влажно и стоял удивительный для Антарктиды запах свежей зелени.

— Всю станцию кормим, окрошку делаем. Вот так и живем! А теперь сходи посмотри гараж и дизельную, ее тоже недавно построили. Иди, иди, полюбуйся на чудеса Антарктиды.

— Будет станция еще расширяться?

— А как же! Новую кают-компанию поставим, двухэтажную, внизу соорудим столовую, наверху кинозал, банно-прачечный комбинат, а потом и о науке пора подумать. Аэрологи у нас ютятся по старым домам, снегом их заносит, откапываем каждый год. Надо и им свой большой дом. Подожди еще, — начальник сверкнул глазами, — аэродром для тяжелых машин сделаем, тогда международный аэропорт откроем (с 1980 года Молодежная стала принимать трансконтинентальные лайнеры на колесах.—В. Б.).

— Да, — остановил он меня уже на пороге — что же ничего сам не рассказал? Что там у вас за год произошло? Мы же здесь как-никак в отрыве.

— Да ничего такого. Вы же все новости по радио узнаете. У вас теперь это дело на высоте. Отдельный дом для приема, отдельный дом для передачи.

— Это точно: радиостанция у нас мощная. А все равно на таком расстоянии невольно кажется: что-то до тебя не доходит, чего-то не знаешь. Вот недавно сын прислал телеграмму, что женился. А кто она такая, жена, какая из себя — ни слова. Вот тебе и радиоцентр. Не все через него узнаешь.. — И, помолчав, добавил с обидой: — Не мог отца дождаться.

ЧУДЕСА АНТАРКТИДЫ

Дизельная и гараж находились на краю поселка, ближе к берегу моря. Чтобы туда попасть, надо было пройти мимо домика аэрологов, метеоплощадки и потом пересечь ложбину, по-местному — овраг.

У аэрологических павильонов заснежено. Молодой парень на бульдозере лихо сворачивал сугробы, расчищая дорогу. И тут на стене домика аэрологов я увидел изображение той самой дамы, о которой мне рассказывал утром бородатый зимовщик. Она сидела в голубом купальнике, поджав под себя ноги, в небрежной позе, как видно, на песке у теплого моря. В картине чувствовалась все та же уверенная рука художника — создателя белой коровы.

Но что-то на этот раз изменило вкусу художника. Я это сразу почувствовал, только не мог понять что. Достав фотоаппарат, я сфотографировал даму в голубом. Над ухом кто-то кашлянул, и я увидел молодого бульдозериста, расчищавшего снег. Бульдозерист приветливо улыбался.

— Откуда приехали? — спросил он.

— Из Москвы.

— А я с Диксона. — Он, казалось, засмущался, а потом продолжал: — Как там дела, на Большой земле?

— Все в порядке.

— Это хорошо. Скоро сами увидим. Давайте я вашим аппаратом щелкну вас на фоне дамы. У нас так все на память фотографировались.

— Ну спасибо. — Я отдал ему фотоаппарат.

— А вы знаете, она ведь раньше была без купальника. Но тут был один замначальника, хозяйственник. Как увидел, приказал, чтобы одели.

Купальник действительно был здесь ни к селу ни к городу. «Ох уж этот замначальника, — подумал я, невольно вспоминая нашего пассажирского помощника, — тоже мне блюститель нравственности в Антарктиде».

Запечатлев меня на фоне нашей единственной антарктической дамы, бульдозерист вернулся к своей машине, а я направился дальше.

Через овраг был перекинут железный мостик с перилами. Это тоже было новшеством. В короткие дни антарктического половодья по оврагу устремляется к морю бурный поток. Пока же здесь тихо, вода еще не пробила путь через снежники.

Здание гаража, окрашенное в синий цвет, стояло прямо на скалах, на цементном основании. Не окрашены были только сверкающие на солнце высокие металлические ворота. Их было несколько. Над центральными воротами висел плакат: «Добро пожаловать!», а в сами ворота врезана небольшая дверь. Я толкнул ее и оказался в обширном зале. Внутри гараж оказался двухэтажным. Прямо передо мной была яма— мечта автолюбителя. Дно ее устилали чистые опилки. Над ямой на цепи висел крюк с подъемником. По сторонам — еще всякие приспособления. Здесь любой вездеход можно смазать, собрать или разобрать. Не гараж, а фантастика!

Да, вот это масштабы! О таких гаражах в Антарктиде раньше только мечтали. Машины зимовали на улице. Механикам приходилось работать на ветру, на морозе. Страдали люди, преждевременно изнашивались машины. Около станции на склоне оврага уже полно металлолома: грузовики, вездеходы — целое кладбище антарктической техники. А теперь в теплом гараже ремонтировать машины — одно удовольствие, и, конечно, служить они будут гораздо дольше.