Прежде чем пуститься в дальнее плавание, моряки запасаются водой из озера Дасте в бухте Хопфул.

..У водопада Лозер многолюдно. Работает насос, гонит воду по шлангам в танки корабля. С судна доставили еще одну группу желающих взглянуть на здешний берег. Сам капитан решился на часок оставить корабль. Стоит теперь на пригорке у воды, наблюдает за работой помпы.

— Удачно попутешествовали? — обращается он к нам.

Мы в один голос расхваливаем наш маршрут.

— Ну, отправляйтесь на судно. Зайдите на камбуз, скажите, капитан распорядился вас накормить.

Мы залезаем в шлюпку. Вместе с нами еще трое полярников. Один из них — геофизик в модных очках, знаток морских слонов. Капитан хочет еще что-то крикнуть мотористу, делает неосторожный шаг вперед и, поскользнувшись, съезжает по влажному грунту со своего пригорка прямо к воде. Все в шлюпке наблюдают молча, пряча улыбки. Только геофизик, удобно усевшись на самой корме, залился хохотом, даже очки снял, видно, слезы выступили.

Капитан поднимается, отряхивается. Он явно смущен. Делает знак мотористу, чтобы мы скорей отчаливали. Наша шлюпка лихо берет с места. Мы проскакиваем под швартовыми канатами. Один из них провис низко над водой. Внезапно раздается вскрик. Я оборачиваюсь и вижу, как, задетый канатом, весельчак опрокидывается и уходит в воду. Василий Семенович еле успевает схватить его за сапоги.

Мокрого геофизика втаскивают обратно в шлюпку.

— Очки, очки! — бормочет он.

— Вот, дружочек, — мягко журит его Василий Семенович. Что же ты так оплошал? А все почему? Нечего было потешаться над капитаном!

...Вечером мы снялись с якоря и стали осторожно выбираться из фьорда. И как всегда в ответственные моменты, на мостике рядом с капитаном замерла строгая, подтянуая фигура старпома.

Мы же с Василием Семеновичем вышагивали по палубе, словно продолжали недавний маршрут.

— Погорячился твой Обер, — говорил Василий Семенович, глядя на уходящие назад скалистые берега. — Какие же это «острова отчаяния»? По антарктической мерке тут цветущий сад. Его бы к нам на Восток, на полюс холода. Да мы и там жили — не тужили! А то выдумал «от-ча-я-ни-я»!

Берега Кергелена отступали все дальше, растворялись в сиреневых сумерках. «Прав ведь Василий Семенович, — думал я. Только судит он по своим антарктическим меркам. Да и Обер де ла Рю, хотя и назвал свою книгу «На островах Отчаяния», хотя и ругает острова, вдруг скажет такое, что понимаешь: на самом деле любит он эту землю. Вот, к примеру: «Нельзя провести около двух лет на островах Кергелен, не привязавшись к ним». Или: «Что касается меня, то я с большим удовольствием вновь вижу эту бесплодную, печальную и все же чем-то чарующую землю...» А «острова Отчаяния» — это ведь Кук придумал. А он на острова только взглянул. Кук, как мореплаватель, был больше всего к морю привязан. А что частенько Обер де ла Рю ругает Кергелен, так это в порядке вещей. На зимовках, бывает, на чем свет стоит клянут Антарктиду, а потом вновь туда по доброй воле возвращаются. Для того же Василия Семеновича его полюс холода — это же земля обетованная. В который раз рвался туда на зимовку! Известно: то, во что вкладываешь себя, прикипает к сердцу!

И опять у борта замелькали крылья больших светлых птиц. На этот раз они провожали нас в открытый океан...

Глава пятая

В ЮЖНОМ ОКЕАНЕ

Южный океан, усл. назв. прилегающих к Антарктиде юж. частей Атлантич., Индийского и Тихого ок., встречающееся в лит-ре и

выделенное в самостоят. океан в сов. Атласе Антарктики

(1969). СЭС

КАЧКА

Я изложу теперь весь свой опыт в морской болезни, купленный мной дорогой ценой. Прежде всего бедствие это огромно и далеко превосходит все то,

что может предположить человек, никогда не бывавший в море больше нескольких дней. Чарлз Дарвин

«Пятидесятые неистовые» широты в отличие от «ревущих сороковых» не балуют погодой. Волнение моря — 8 баллов. Но почти все на борту, за исключением двух-трех страдальцев, привыкли или делают вид, что привыкли к качке. Потеря равновесия тем не менее отражается на каждом.

У моего соседа по каюте, ученого из ГДР — Ганса, прорезался зверский аппетит. В сильную качку он грезит жареным мясом. Дома же, как уверяет нас Ганс, он вегетарианец. Наши геологи, наоборот, к еде равнодушны, но изнывают от жажды. Каждый раз, встретив Ганса на палубе, они тактично намекают ему, что не мешало бы промочить горло. Дело в том, что мой сосед имеет представительские запасы: несколько ящиков немецкого пива. Ганс простодушно соглашается с геологами, но дальше разговоров дело не идет: ценный напиток предназначен для Антарктиды. В последнее время Ганс предпочитает отсиживаться в каюте.

Устроившись за единственным столиком под иллюминатором, он похрустывал леденцами из представительских запасов и, невзирая на качку, работал с самого утра. На столе перед Гансом все возрастала стопка библиографических карточек, которые он заполнял день за днем с начала рейса.

Ганс хорошо говорил по-русски, обладал дружелюбным характером. О лучшем товарище по каюте нельзя было и мечтать, если бы только не его страстное увлечение бравурной музыкой. Она почти беспрерывно извергалась либо из его карликового транзистора, либо из портативного кассетного магнитофона, включенных на полную мощность.

В первые дни я пытался уменьшить громкость, потом стал подозревать, что Ганс глуховат, пока, наконец, не понял, что именно громкая музыка доставляет моему товарищу удовольствие. Тогда я покорился своей участи. Впрочем, иной раз я срывался, тем более что репертуар Ганса мне уже порядком надоел. Вот и сейчас, вернувшись в каюту с палубы, где мне удалось сфотографировать альбатросов, я надеялся подремать, полистать в тиши «Путешествие на «Бигле» », а меня встретил бодрый марш. И тут я не удержался:

— Ты меломан, — сказал я в сердцах, — и вдобавок оброс, как хиппи. В Антарктиду тебя не пустят.

Ганс придал своему лицу обезоруживающе приветливое выражение:

— Меломан — это отлично!

Однако сравнение с хиппи его задело, и он, поправляя свою льнивую гриву, заметил, очевидно намекая на мою «свежеобработанную» голову:

— А вот некоторые своей прической пингвинов распугают.

— Да, ты за словом в карман не полезешь, — удрученно махнул я рукой, поняв, что подремать в каюте сегодня не удастся.

— В карман не полезешь?! — несколько раз радостно воскликнул Ганс и потянулся за тетрадью, куда он аккуратно вписывал все новые для него русские выражения.

В коридоре я столкнулся с Эммой — нашим парикмахером, которая после захода на Кергелен приобрела еще более царственную осанку и ухитрялась не терять ее даже несмотря на качку.

Антарктическая станция Молодежная

— Эмма, — как можно более серьезно обратился я к ней, — наш Ганс очень хочет постричься, но стесняется. Надо бы проявить чуткость. Словом, зайди к нам в каюту, возьми Ганса за руку и уведи в свой салон. Дело это срочное — Антарктида не за горами.