— Ну, полярнички, набирайтесь тепла на экваторе, успеете еще померзнуть на полюсе! — советовал пассажирский помощник, наш Богатырь.

На кормовой палубе пробовали показывать кинофильм, но не было звука. Механик безуспешно копался в аппарате, стучал по динамику и в ответ на негодующие возгласы бурчал что-то о повышенной влажности. Потом неожиданно хлынул дождь, и палуба опустела.

Вот бы попасть в штурманскую, взглянуть на карту, где прокладывают наш курс, полистать лоцию. Но как это осуществить? На экспедиционных судах, на которых я плавал раньше, моряки и полярники жили одним коллективом, работали и развлекались вместе — у нас были общие салоны для отдыха, общая кают-компания. Нередко нам приходилось подменять матросов на корабельных вахтах. Здесь же экипаж жил своей обособленной жизнью. Нас с комфортом везли в Антарктиду. Поили, кормили. Нам не приходилось дежурить на камбузе: чистить картошку, мыть посуду, исполнять обязанности официанта. Чистенькие молоденькие стюардессы дарили нам вежливые улыбки, но старались держаться на расстоянии. До встречи с нами экипаж обслуживал рейсы между портами Европы, а тут неожиданно судно послали на край света, в Антарктику. И вот уже третью неделю мы как пассажиры практически изолированы от экипажа. С нами общается только вездесущий пассажирский помощник.

Я поднялся наверх, прошел, никого не встретив, мимо каюты капитана и заглянул в ходовую рубку. В полумраке у картушки компаса спиной ко мне, чуть шевеля штурвал, стоял рулевой. Далеко впереди, прямо по курсу, горели огни какого-то судна. В углу рубки вырисовывался силуэт вахтенного. В штурманской было пусто. Я проскользнул к большму столу, где под настольной лампой лежала карта Гвинейского залива с крупной врезкой — планом порта Абиджан. Узкий канал вел из залива во внутреннюю лагуну. Там на берегу располагались причалы, якорные стоянки, больница, рыбный порт, склад древесины.

Над ухом кашлянули. Передо мной стоял пассажирский помощник. На этот раз он не смеялся, а смотрел строго и с укоризной.

— Внизу, в салоне, я специально для вас вывесил все необходимые материалы, а здесь служебное помещение. Старпом увидит — будут неприятности. Эх, наука!

Я извинился. Он скучно посмотрел на меня, но вдруг глаза его сверкнули:

— В Антарктиде, мне говорили, есть камни с гранатами с ноготь величиной?

— Есть, — подчеркнуто сухо ответил я.

— Надо бы достать для экипажа как сувенир.

— До Антарктиды еще долго плыть. А нельзя ли сейчас посмотреть лоцию Гвинейского залива?

— Лоцию не обещаю, за нее старпом мне голову оторвет! Но литературу кое-какую достану. Через часок сам в каюту принесу. Чего не сделаешь для науки.

...Внизу, в музыкальном салоне, около карты Африки толпились полярники. Рассматривали очертания залива, читали историко-географическую справку о Береге Слоновой Кости, отпечатанную на машинке и прикрепленную рядом.

Экзотическое название страны появилось на португальских картах еще во второй половине ХV века. Однако первые европейские поселения (французские) были созданы здесь только в 1637 году и просуществовали недолго. Новые партии колонистов прибыли лишь через 50 лет под охраной вооруженного отряда. Им уже удалось «пустить корни».

С середины XIX века французы начинают активно расширять свои владения в этом районе. Местное население находилось на разных ступенях социального развития — от родового строя до раннего феодализма. Французам удалось опередить англичан (основных соперников по колониальным захватам), первыми вступить в контакт с африканцами и навязать им ряд кабальных соглашений, а в 1888 году — договор о протекторате. Вслед за этим начался насильственный захват африканских территорий, обложение населения налогами, что сопровождалось многочисленными столкновениями, а порой и настоящими войнами с местными племенами. Восстания африканцев следовали одно за другим вплоть до конца первого десятилетия ХХ века и вынудили колонизаторов искать опору в лице местной знати.

Абиджан

После второй мировой войны движение за независимость усилилось. В 1958 году страна получила автономию в составе Французского сообщества, а два года спустя была провозглашена независимая Республика Берег Слоновой Кости.

Площадь этой страны — 322,5 тысячи квадратных километров (примерно такая же, как Норвегии), а живет в ней восемь миллионов человек (Приводятся данные на 1980 год —Прим. авт.) . Коренные жители — разноязычные африканские народы: бауле, анья, бете, сенуфо и другие. Государственный язык — французский.

После ужина в каюту зашел пассажирский помощник. В руках он держал карту и довольно толстую книгу под названием «Берег Слоновой Кости».

— Вот, — с гордостью сказал он, похлопывая по книге, — изъял из библиотеки старпома, до завтра. И не нужно копаться в лоции.

Как только пассажирский помощник ушел, я погрузился в чтение. Были здесь сведения о геологии (в этой стране можно было встретить породы того же типа, что и в Антарктиде), о рельефе (преобладают низменности, гор почти нет), о климате (у моря — постоянная высокая влажность, в глубине страны — чередование влажных и засушливых сезонов), о растительности (саванна и лесосаванна на севере, экваториальные леса на юге), о животном мире (исключительно богат и разнообразен) и т. д. Особенно подробно рассказывалось об экономике.

Французские авторы книг о Береге Слоновой Кости преподносят эту западноафриканскую республику как своего рода витрину капиталистического развития в Африке, всячески рекламируя ее достижения. Много говорится о том, что страна занимает ведущее место в Африке по производству кофе, какао и бананов, о внедрении новых экспортных культур — ананасов, гевеи, кокосовой и масличной пальм.

Однако плодами «экономического бума» в республике пользуется лишь незначительная прослойка сельских буржуа, а также так называемая «бюрократическая элита» — правящие круги, тесно связанные с неоколонизаторами. В то же время массам африканских крестьян внедрение капиталистических методов хозяйствования приносит лишь классовое расслоение, обезземеливание, разорение и безработицу.

Было уже за полночь, когда я, отягощенный полученными знаниями, уснул с книгой в руках.

БРЕМЯ ПОЗНАНИЙ

Ранним утром на палубе уже находилось несколько человек. Среди них был бородатый доктор и трое поляков, принимавших участие в сезонных работах нашей экспедиции. Палуба была мокрая, в сиденьях пластиковых стульев, не убранных после вчерашнего неудачного киносеанса, блестели лужицы воды. Все стояли у правого борта, всматриваясь в голубоватую пелену рассвета.

Наконец выплыло солнце, и проступили очертания берега: низкая ровная темная полоса. Сначала она словно висела в воздухе, отделенная от воды тонким светлым воздушным слоем. Потом очертания сделались рельефными, стали видны прибрежные леса. В одном месте над сплошной стеной деревьев поднимались клубы дыма — возможно, это был лесной пожар. Прямо по курсу сверкали на солнце большие баки с горючим, стеклянные фасады высотных зданий и уже совсем близко, у самого берега, блеснул глаз прожектора на башне маяка: приближался порт.

Мимо нас прошел американский лесовоз. На его палубе лежали бревна шоколадного цвета.

— Красное дерево, — кивнул Анджей, молодой польский биолог, похожий больше на киноактера, чем на ученого.

— Лес тут — главная после какао и кофе статья экспорта, — поделился я своими познаниями. — Однако сведе́ние лесов, расширение плантаций кофе и какао приводят к истощению земли и катастрофической эрозии. Возникли серьезные экологические проблемы.