— Бывали мы в бане, знаем, — улыбнулась Ярина. — Продолжай, занятно говоришь.

— Вот, в Виннете я скуку и сгоняю. День, другой… а то и на неделю там задержишься, а потом до следующего года не тянет! Но воспоминаний! А поделиться-то не с кем! Нас ведь, леших, — усмехнулся Дубыня, — на все окрестные леса всего лишь двое. Я тут. А на другом берегу Ледавы — Ярон. Вы должно быть знаете, ведь везде плаваете, всюду бываете.

Лес наш огромный, бескрайний, а его всего лишь Ледава разделяет. Вот и получается, что их как бы уже два. А так уж издревле повелось — в лесу один хозяин должен быть. Два петуха в одном курятнике не уживаются. И неважно, какой это лес — вот как мой, что аж до земель Сумь простирается, или березовая рощица — светлая да невеликая… Но в березах, вообще-то лешачихи хозяйствуют. В таком большом лесу поговорить не с кем. Мало нас… настоящих леших. А помощники мои? Что помощники! — махнул рукой Дубыня, показывая, что от своих лесных слуг он ничего особенного не ждет. — С ними скучно. Они лесное дело хорошо исполняют, а вот о серьезном поговорить — разум не тот. Вот и ходим мы с Яроном друг к другу, новостями меняемся. То он ко мне, то я к нему. Вот и сейчас от него домой шел, да вас увидел. Сижу с вами сейчас, разговариваю, радуюсь…

Дубыня замолчал. Морщинистое лицо его стало озабоченным. Видно было: какая-то навязчивая мысль не дает лешему покоя. Русалки с интересом, но неназойливо разглядывали его. Так вот он каков: их сосед, леший. Встречаться-то порой встречались, да все как-то издали друг на друга глядели, и словами не то что серьезными, и скорее наоборот — колкими, обменивались. А вот чтобы так посидеть, поговорить, так этого никогда не было. Хорошо, все-таки очень хорошо, что его позвали.

Встряхнув кудлатой нечесаной башкой, Дубыня вроде бы отогнал докучную мысль, и, улыбнувшись, снова полез в суму. На этот раз он достал из нее махонькую пузатую кадочку. В руках лешего она смотрелась уморительно. Кадочка скорее подошла бы какой-нибудь малой лесной зверушке, вроде белки. В ее лапках она была бы на своем месте. Сбоку кадочки висело такое же махонькое черпало.

Торжественно водрузив игрушку посреди пня, леший, хитро прищурился и улыбнулся. В предвкушении вопросов, на которые он собирался дать обстоятельные ответы, Дубыня торжественно провозгласил: Вот! Это вам от меня подарок!

— Что это? — хохотнула Белана. — Такой большой? А как делить его будем? Унесем ли?

— Не смейся зазря, русалочка моя драгоценная. Это есть не что иное, как тертая ягода золотого корня!

— Золотой корень? Да еще с ягодой? Что это такое? — удивилась Велла. — Что-то не слыхали об этом. Да и вообще, разве корни бывают с ягодой?

Дубыня назидательно поднял палец.

— Не слыхали? То-то! Потому что это я так это яство и назвал. Может, и есть у него другое имя, но про то мне неведомо. Только сильные ведуны слышали об этом зелье. И то толком и не знают — что это. Так — догадки, грезы… Они бы все отдали за малую каплю этого снадобья. Да вот вишь, не дано им. Люди, что поделаешь! — Дубыня развел руками. — А этот настой — для богов!

Приподнимая крышечку, Дубыня чуть ли не мурлыкал, до того он собой гордился.

— Вот! Перетертая в меду диких пчел красная ягода золотого корня. Это я сам удумал, сам сделал. Она горькая, а с медами другой скус. Капля — любую болезнь излечит, а несколько — жизнь продлят. А целая ягода — бессмертие дарует! О чем порой думают люди, о чем их тайные помыслы? Догадываетесь? Да — о вечной жизни тут, на земле. Глупцы! Помирать все равно придется. Всем. И первому богачу и последнему бедняку. Да вот только никакой богатей не сможет продлить себе жизнь более того срока, что отпущен ему Родом. Придет час — и будет подрезана нить его жизни. А умирать богатею страшно. Ой как страшно! Чем богаче — тем страшнее, — заулыбался леший. — Но нас это не касаемо — мы и без этого бессмертные. А вот радость да силу великую это снадобье и нам может дать. Отведайте — сразу радость в душе появится, будто крылья выросли. И она, радость эта, надолго останется.

Велла с любопытством подняла крышку бочонка. Он по края был наполнен желтовато-красным медом, пахнущим разогретыми солнцем травами. Приподняв бровь, русалка глубоко вдохнула и передала дар подругам.

— Спасибо на добром даре! Но-о, Дубыня!.. — протянула Велла. — Мы ж не до конца бессмертные. Хворостей у нас нет, это так. А вот убить нас можно. Раздерет морское чудище, и умру я, исчезну. Так уж Родом предназначено: то, что в воде живет — нам смерть несет. Но все равно, благодарим тебя за подношение.

— Знаю, Велла. Все знаю, — согласился Дубыня. — Знаю, что и я, и вы смертны. Видел в давнюю пору, что с вами саратаны творили. Сколько смерти они вам принесли! Думал, изведут чудища русалок. Да вот не вышло! Жив русалочий род! И меня изничтожить можно. Сгорит мой лес, и я вместе с лесными жителям в огне погибну. Вырубят его — и я под топором умру. Вот так-то. Может, и будет это когда, не знаю… Наверно будет…

От таких речей Белане стало тоскливо.

— Да хватит вам о грустном! Хватит! — поморщилась она. — Заладили, смерть, смерть! Живем, жизни радуемся?! Вот и довольствуйтесь! А что не станет нас, — так это когда еще будет! Ты лучше скажи, что за корень это такой золотой? Как он растет? Как выглядит? Он из золота? А ягода у него какая? Он вообще откуда? А..

Под градом вопросов нареченной невесты леший растерялся. Даже не дослушал, о чем еще спрашивала Белана. В ушах засвербело. Взяв с пня один из кувшинов, и с усилием вытащив тугую пробку, он набулькал в свою чарку густого темного вина. Потом, опамятовавшись, налил и русалкам. Те, улыбаясь, смотрели на лесного хозяина. Едкие взгляды говорили: «То ли еще будет, Дубыня. Дай срок, и заговорит она тебя вусмерть. Мы-то знаем…»

— В самом деле, хватит… — проперхался леший и залпом опорожнил чарку. Подумав, налил еще. «Ну и ладно, что она такая говорливая, — мелькнула мысль, — зато будет кому разные истории рассказывать…» Увидя, что Белана замолчала и выжидательно смотрит на него, Дубыня начал обстоятельный рассказ.

— До меня в этих лесах другой леший был. Я его не знал. Да и откуда? Тогда, мальчонкой, я еще в лесу не заблудился, не погиб, — лешим не стал. И вот леший, что до меня этим лесом правил, исчез в одночасье. А лесу без хозяина тяжело, в нем всякое непотребство сразу же начинается. Война, звери бьют друг друга без меры и счета. Дерева сохнут и гибнут. Иное место, что в низине, сыростью прирастает и болотом оборачивается. Гибнет лес без хозяина. И вот, ощутил я себя лешим. Сразу же все знаю, все умею. Язык зверей и птиц понимаю. Знаю, о чем деревья шепчутся. В общем — ЛЕШИМ я стал. А на другом берегу Ледавы Ярон лесом правит, я вам о нем уже говорил. Он своим годам счет давно потерял. Ему веков немало. Сколько эти леса растут, столько и лет ему. Он с исчезнувшим лешим уживался, дружбу, как и я водил.

— Я слышал, что старый леший пропал, как в воду канул, — сказала Велла. — Тогда промеж русалок всякие домыслы ходили. Они тоже с ним водились. Да только никто так и вызнал, что с ним стало, где он сгинул. Его Стер звали.

Дубыня улыбнулся. Он знал, что пропавший леший водил дружбу с русалками, ему об этом Ярон говорил.

— Точно! Стер! Ты его знала?

— Нет, откуда? Это до моего появления было, я тогда, живой девушкой — человеком — будучи, еще не утонула. Просто слышала о нем.

— Жаль, — вздохнул Дубыня. — Может, ты бы чего подсказала. Ну да ладно. Леший Ярон догадывался, в какие дали Стер направился. А удержать его, отговорить, Ярон не мог. И никому потом не рассказывал, куда Стер ушел. Хоть и долгие века прошли, но и сейчас Ярон ничего не скажет. «Ни к чему», — так он мне объяснил. Но я из него кое-что вытянул, — хитрó подмигнув, улыбнулся Дубыня, — слово за слово… И вот что выяснил. Тогда Стер с иным миром столкнулся, не нашим. В нем он и пропал…

— Как это?! — встряла Велла. — Как это с не нашим миром столкнулся? Что, еще какой-то есть? Есть мир богов, есть людской. И все.