— Верно, Прозор, — тяжело вздохнул Любомысл, вспомнив свое детство: разрушенную саратанами деревеньку, и туманный просоленный фьорд на севере, где прошла его юность. Верно, — глубокомысленно заметил старик, — не лезем… Я хоть и вырос среди вестфолдингов, и все их повадки и устои мне ведомы, но вернуться к ним не хочу. Разные они бывают… вестфолдинги. Есть и хорошие, вон как, например мой ярл был. А есть и такие — как Витольд. Что тут поделаешь? Люди — они и должны быть разными.
— Но не такими, как Витольд, — пробурчал Прозор. И что он так черных Йоруба ненавидит? Ведь должна же какая-то причина быть? Наверное, ему на хвост эти воины круто соли насыпали… А чего это ты вдруг про эту Древнюю Дорогу заговорил, Любомысл?
— Да вот понимаешь, друг, любопытно было бы на нее взглянуть. Что там такое? Что там за туман такой на её краю стелется? Вот и Земли Мрака, в которой дикие бруктеры обитают, тоже за каким-то туманом скрываются. Я вот и думаю, не одно ль это и тоже? А ну как можно сквозь этот туман пройти, да посмотреть, что там? Вдруг — не то, что очень хорошее, а может даже весьма для нас полезное обнаружится? Для нас — это для Альтиды, — пояснил старик. — Или наоборот — там беда какая-нибудь скрыта. Все-таки это место под боком у Виннеты. Вдруг что и вызнаем?
Добромил неожиданно загорелся от слов своего наставника.
— Дядька, а давай мы до этой Древней Дороги сначала доедем! — предложил мальчик. — А к волхву чуть позже. Ведь когда мы к нему заедем, так неведомо — что потом будет. Вернее ведомо: к Велиславу на выручку направимся. Но к Древней Дороге мы уж точно не вернемся. Не до того будет. А так… Ведь это место тоже у озера. Прозор, ты ведь знаешь, как к нему ехать. Что ближе будет, сначала туда, а потом к волхву, или наоборот?
— Одинаково, — поразмыслив, ответил Прозор. — А ведь ты прав, Любомысл, и ты Добромил тоже прав. Не мешало б узнать, что это такое у нас под самым боком завелось. Если сначала на Древнюю Дорогу глянуть, да на туман, который как ты Любомысл говоришь, с туманом из которого бруктеры выходят, схож, да потом к волхву, то времени мы немного потеряем. Самую малость. Зато знать будем — что там. А может и волхв Хранибор чего потом подскажет…
Когда венды выехали на широкую лесную прогалину, то на краткий миг какая-то непонятная тень заслонила от Добромила восходящее солнце.
— Ой! Кто это там?! Смотрите! — воскликнул княжич, указывая пальцем на небо.
Со стороны восхода, высоко над всадниками, размерено и глубоко взмахивая длинными широкими крыльями, плавно кружилась большая темная птица. Она не снижалась. Уходя в высоту, застыв в небе, подолгу парила. Казалось, она не хочет приближаться к вендам ближе определенной черты. Прозор, щуря и прикрывая глаза ладонью, усердно вглядывался в бездонную синеву. На глаза наворачивались слезы: смотреть трудно — бог Хорс слепит глаза не на шутку. Соразмерить величину птицы охотник не мог, но, судя по всему — велика! Наконец, Прозору удалось разглядеть очертания любопытного гостя. Изумленный венд рыкнул нечто невразумительное. Затем густо пророкотал: — Филин! Это филин, други! Ночной охотник!.. Великий Род!!! Да у него крылья с пару саженей! А размах!!!
Прозор не находил слов от возбуждения. Ну и утро! Сначала довелось увидеть бой туров, а сейчас — ярким утром! — над ними кружит невиданный ночной охотник. Прозор подумал, что этому филину ничего не стоит ухватить и без труда унести даже лошадь. Не слишком большую, конечно. Вот такую, к примеру, на которой Любомысл ездит. Впрочем, нет, лошадь не закогтит. Но матерущщего барана-овна — точно!
— Филин? — недоверчиво переспросил Любомысл. — а тебе не мерещится, Прозорушка? Где это видано, чтобы филин по утрам, при солнце, летал? Страж леса сейчас спать должен.
Впрочем, что над ними действительно парил огромный филин, вскоре убедился даже недоверчивый старик. Птица, снизившись и перестав кружить, полетела в сторону вендов. Казалось, он решил внимательно изучить путников…
— Какой он огромный… — восторженно прошептал Добромил, глядя на бесшумно взмахивающую широкими крыльями птицу. — Прозор, неужто такие большие есть?
— Выходит, что есть, — довольно качнув головой, отозвался Прозор. — Теперь мы знаем, что в нашем лесу и такие филины живут. Эх, каких только чудес за жизнь не увидишь!
— Так-так, — раздельно проговорил Милован. Рука молодца непроизвольно потянулась к луку.
Ехавший рядом Борко быстро и больно ткнул друга в шею.
— Ты, что! Ополоумел? Это же филин! Воевода птиц, владыка сов! Если орел птичий князь, то филин у него воевода! Если его тронешь — беды не миновать! Да и ночью, что тебе умные люди говорили? Помнишь? Ты что понапрасну живую тварь убить хочешь?! Только чтобы потешится?! Тогда ведь леший тебе в жизни этого не простит! И не забудет! Я вон, вчера кабанчика убил, так теперь так об этом жалею! Не передать, как! Я вот, когда мне руку камнем в башне перебило, сразу подумал: это мне расплата, за то, что кабанчика забил!
Милован отдерну от лука руку и густо покраснел. Борко прав. Но кто ж виноват, что страсть к охоте молодец с молоком матери всосал? «Эх… Верно Борко молвит. Дурень я, хоть и умным кажусь…»
Пролетев над всадниками несколько раз туда и обратно, филин поднялся над вершинами деревьев и скрылся на закате. Он полетел в сторону древнего болота — Гнилой Топи
Прозор и Любомысл переглянулись. Видать их уроки и нравоучения не прошли для молодых парней даром. По крайней мере, хоть один — да что-то понял. Ну а Милован? Что ж, придет и к нему осознание того, что лес свят. Так же свят, как и живущее под его кровом зверье.
— Не трогай попусту лук, Милован, — пробурчал довольный Прозор, — твой друг тебе дело сказал.
И строго прибавил:
— Борко прав! Это не простой филин. Вы когда-нибудь слышали про таких птиц? Вы видели филина утром, при ясном свете? Я нет, хотя лесу всю жизнь прожил. Может — это какой бог в обличье филина сейчас над нами пролетел! Уж больно огромен и отважен. Думаю, стрелы из твоего лука, Милован, для него не страшней соломинок. В следующий раз думай, на кого руку заносишь, отрок.
Милован, опустив голову, смущенно теребил кончик уха. Его и без того румяные щеки побагровели, и стали схожи с наливными яблоками. Это ж надо так оплошать! Эх!
— Да я что… Я ничего… — бормотал парень. — Не сообразил как-то. Рука сама к луку потянулась…
— Ладно, научишься и ты соображать… когда-нибудь, — снисходительно бросил Прозор. — Вон, друг твой скоро научился. — И, кивнув на Борко, он едко усмехнулся. — Вам вообще хорошо друг друга учить. А я, и вот он — мудрый Любомысл, вас обоих будем на верный путь наставлять. Верно, Любомысл? Чего молчишь? Кстати, а ты что про такого огромного филина скажешь? Как думаешь, кто это был? Отвечай, грамотей.
— Сам же только что сказал, что может это бог какой. Вот тебе и весь сказ. Не знаю. Ты ж у нас в лесах, как кошка в съестной клети себя чувствуешь! Ей тоже все знакомо, все ведомо: где какая норка мышиная, где жбанчик со сметаной радивая хозяйка хранит. Вот сам и гадай — кто это сейчас летел? Одно вам скажу, други. — Любомысл торжественно вздел вверх палец. — Это не нежить над нами кружилась. Та дневного света избегает, он для нее смерть…
Да, Любомысл прав. Нежить дневного света боится — это все твердо усвоили. Дневного света и еще серебра. Только вот не все люди понимают разницу между нежитью и нечистью. Нежить — это неживое, мертвое, а нечисть — это живое, но почему-то считающееся нечистым. Людьми считается. Хотя, чисты ли люди сами, чтобы давать такое прозвание неведомому, неподвластному для их разумения? Это еще вопрос…
— Прозор, а долго еще ехать? — спросил Добромил. — Что-то мой конь ведет себя неспокойно. Не знаю, что с ним случилось. Уж не захворал ли? Или чует чего?
— А что не так княжич? — вмиг посерьезнев, обернулся Прозор. — Что с ним? Думаешь, прихворал? Надо глянуть…
Впрочем, и так, без гляденья Прозора, было видно, что с белоснежным, княжеским красавцем-конем творилось что-то неладное. Жеребец взбрыкивал задними ногами, будто отмахиваясь от несуществующего врага, что подкрадывался сзади. Неожиданно всхрапывая, конь мотал головой, — будто видел что-то страшное. Шел боком, скосив на княжича темный глаз. Добромил успокаивал любимца как мог, но получалось у него не очень-то ладно. Вернее — совсем не получалось. Жеребец на какое-то — короткое — время утихал, а потом снова начинал высказывать непонятно откуда взявшийся норов.
